Трехфутовую, с деревянной рукоятью плетку еще в доспенсеровские времена прозвали Черной Красавицей, – впрочем, в руках он теперь держал вовсе не оригинал. Время от времени Красавицу приходилось ремонтировать и даже менять. Прежде чем хлестнуть по ногам, плеть билась о потолок, предупреждая о новом ударе, от которого каждый раз поскрипывали пружины койки. Элвуд крепко держался за перекладину в изголовье и кусал подушку, но все равно потерял сознание еще до конца порки, так что, когда его потом спрашивали, сколько раз ему всыпали, он не знал, что ответить.
Гарриет так ни разу и не довелось по-божески попрощаться с дорогими людьми. Ее отец умер в тюрьме, куда попал после того, как белая дама обвинила его в том, что он не уступил ей дорогу на одном из тротуаров в центре города. «Бесцеремонный контакт», как это определил Джим Кроу. Обычное дело по тем временам. Отца поместили в камеру – дожидаться приговора судьи, а потом нашли повешенным. Версии полицейских никто не поверил. «Ниггеры и тюрьма, – многозначительно заметил дядя Гарриет. – Ниггеры и тюрьма». За пару дней до этого Гарриет по пути из школы на другой стороне улицы увидела папу – этого жизнерадостного великана, спешащего на вторую работу, – и помахала ему. Такой была их последняя встреча.
Мужа Гарриет, Монти, со всей силы приложили стулом по голове, пока он пытался помешать драке в закусочной мисс Симон. Цветные солдаты из лагеря «Гордон Джонстон» не поделили бильярдный стол с горсткой таллахасской молодежи, и завязалась драка. Итог – двое погибших. И один из них – ее Монти, вступившийся за местного посудомойщика, на которого накинулись трое белых громил. Спасенный парень и по сей день шлет Гарриет письма к Рождеству. Он перебрался в Орландо, стал таксистом, и у него уже трое детей.
А вот с дочерью, Эвелин, и зятем, Перси, Гарриет перед их отъездом попрощаться успела. Перси всегда был кочевником по натуре, но она и предвидеть не могла, что он и Эвелин за собой утащит. После возвращения с войны Перси стало тесно в этом городе. Он служил на Тихоокеанском фронте, в тылу, занимался поставками.
А вернулся озлобленным. Вот только не из-за того, что повидал за морями, – а от увиденного в родном городе. Армию он горячо любил и даже получил благодарность за письмо своему капитану, в котором Перси рассказал о несправедливом отношении к цветным солдатам. Быть может, его жизнь сложилась бы иначе, если бы только правительство США дало дорогу темнокожим с той же охотой, с какой оно привечало их в армии. Но одно дело – разрешить кому-нибудь убивать других ради тебя и совсем другое – позволить ему жить по соседству. Льготы для фронтовиков пришлись очень кстати для его белых однополчан, вот только военная форма давала своим обладателям неодинаковые преимущества. Что толку в беспроцентных ссудах, если белые тебя и на порог своего банка не пускают? Как-то раз Перси поехал в Милледжвилл – навестить одного из сослуживцев – и столкнулся с белым хулиганьем. По пути он остановился заправиться бензином в одном из таких маленьких городков. Шайки-что-любому-свернут-шейку. Чудом ноги оттуда унес – всякий знал, что белые парни линчуют черных в военной форме, но Перси и подумать не мог, что встретится с ними. Немыслимо. Стать жертвой горстки белых мальчишек, объятых завистью, потому что у них нет формы, и, самое главное, страшащихся мира, где ниггеру вообще позволено ее надевать.
Эвелин стала его женой. Они оба с малых лет знали, что так и будет. Появление Элвуда не поумерило пыла Перси: он так и продолжил глушить кукурузный виски и кутить по ночам в придорожных забегаловках, внося разбитную нотку в жизнь дома на Бревард-стрит. Силой характера Эвелин не отличалась никогда; когда Перси был рядом, она превращалась в его придаток, делалась чем-то вроде еще одной руки или ноги. Или ртом: именно ее Перси заставил сообщить Гарриет об их отъезде в Калифорнию за лучшей жизнью.
– Ну и кто вообще уезжает в Калифорнию посреди ночи? – спросила Гарриет.
– Мне надо встретиться с одним человеком и обсудить перспективы, – ответил Перси.
Гарриет предложила разбудить мальчика.
– Нет, пускай спит, – сказала Эвелин, и это было последнее, что Гарриет от них услышала.
Если ее дочери и были присущи хоть какие-то материнские чувства, она никогда их не выказывала. Ее лицо в минуты, когда маленький Элвуд впивался ей в грудь, ее безрадостный, невидящий взгляд, устремленный сквозь стены в пустоту, – воспоминания об этом пробирали Гарриет до костей.
Но самое страшное прощание состоялось в тот день, когда пристав явился за Элвудом. Они ведь уже столько прожили бок о бок. Она заверила внука, что адвокат продолжит за него хлопотать, уж она с мистером Маркони проследит за этим. Мистер Эндрюс был родом из Атланты и по примеру некоторых других «новых крестоносцев» из числа белой молодежи поехал на север учиться на юриста – и вернулся другим человеком. Гарриет никогда не отпускала его голодным. Он был неумерен и в похвалах в адрес ее пирогов, и в оптимизме, который питал в отношении перспектив Элвуда.
