– Вроде как она попросила докторшу отдать девочку в приют. Сказала, что этот ребенок – самая большая ошибка в ее жизни. И самый большой позор. Не пойму только, как так можно про свое кровное ди-те? Уж как мои детки мне тяжело достались, но я никогда такого в голове даже не держала.
– Разные ситуации бывают, – заметила я. – Аборты тогда были запрещены, да и где в тюрьме она могла его сделать?
– Все равно не пойму. – Раиса упрямо поджала губы. – А уж как Ираида Яновна моих девок-то привечала, подарки дарила. Видать, вина ее грызла…
– И что? Она больше так никогда и не видела свою дочь?
– Нет, и не слышала ничего. Она думала, что девочку удочерили, и та выросла в хорошей семье. А оно вон как вышло…
– А откуда вы знаете, что Идина дочь покончила с собой?
– Так Ида сказала. Она в письме прочла. Оно ж длинное было, весь листок мелким почерком исписан. Вроде бедная девочка повесилась. Совсем молодая была, чуть больше двадцати лет.
– Кошмар, – повторила я. – А кто же тогда прислал Врублевской это письмо с фотографиями?
– Тут ведь вот еще что… – начала Раиса, но вдруг замолчала. – Что это там?
– Где?
– Ну, скрип… Не слышали, что ли?
Я прислушалась. Действительно, где-то в доме раздавался равномерный скрип, словно ветер раскачивал старые оконные ставни. Причем звук явно шел со стороны репетиционной комнаты.
– Тсс. – Я приложила палец к губам и стянула с ног кроссовки. Босиком выскользнула из кухни, на цыпочках пересекла гостиную и застыла на пороге репетиционной. Все как всегда – никого и ничего. Окно закрыто, никакого ветра, никаких посторонних звуков. Только дверцы шкафа распахнуты, а балетные туфли снова валяются на полу.
«Черт, какая-то заколдованная комната», – поежилась я и плотно затворила дверь в репетиционную. Бледная как саван Раиса в ужасе смотрела на меня.
– Это она, – пробормотала Раиса посиневшими губами. – Она. Потому что я вам ее тайну открыла.
Волосы зашевелились у меня на затылке. Я даже не стала разубеждать ее в том, что такого не может быть. Сама почти поверила.
Стук в дверь раздался, когда я заканчивала тренировку. Лучший способ отвлечься от дурных мыслей – заняться физическими упражнениями. Это я усвоила давно и на всю жизнь.
– Минутку, – крикнула я, стянула с деревянного поручня полотенце и вытерла выступивший пот.
Отражение в зеркале не порадовало. Красная, взмокшая, растрепанная. Я пригладила торчащие в разные стороны волосы, повесила полотенце на шею и пошла открывать. Я была уверена, что явился Монахов, и мне было неловко за свой непрезентабельный вид. Вопреки моим ожиданиям, на пороге стояла Нора. В стильном платье с завышенной талией, с гладкой высокой прической и в солнечных очках от Max Mara. Кожаная сумочка на длинном ремне болталась на плече. В руках она держала бутылку итальянского шампанского «Асти Мартини».
– Пустите на огонек? – спросила Нора и лукаво улыбнулась.
– Конечно, проходите. – Я посторонилась, пропуская гостью в дом.
Нора окинула гостиную цепким взглядом и водрузила бутылку на журнальный столик.
– Может, я не вовремя? – поинтересовалась она, повернувшись ко мне.
– Нет, нет, все нормально, – ответила я и промокнула полотенцем лицо.
– Ну и отлично. Бокалы, надеюсь, у вас найдутся? У меня сегодня удачный день. Один американский старикашка скупил всю мою галерею. Голые стены остались, зато я заработала кучу денег, – похвасталась Нора.
– Поздравляю, – я достала из посудного шкафа бокалы и поставила рядом с шампанским. – Разливайте пока, а я пойду ополоснусь и переоденусь. Это две секунды.
Я умчалась наверх, на скорую руку приняла душ, толком не вытершись, влезла в легкое платье из марлевки. Тонкая ткань прилипла к влажному телу, по спине потекли капли с мокрых волос. Не самые приятные ощущения.
Спустившись до середины лестницы, я заметила, что Нора стоит у портрета Врублевской. Я застыла.
Нора тем временем достала из сумочки изящную, явно антикварную и дорогую лупу с перламутровой ручкой. Приблизилась к портрету вплотную и стала сквозь лупу внимательно рассматривать поверхность холста. Затем послюнявила палец и потерла им в нижнем правом углу картины.
Я с преувеличенно громким топотом сбежала вниз.
Услышав мои шаги, Нора отпрянула от портрета и поспешно зажала лупу в кулаке.
– Даже не верится, что это Горелов, – криво улыбнулась она. – Не его стиль письма.
– И тем не менее… – развела я руками. «Интересно, что Нора пыталась там разглядеть?»
– Кстати, ценная вещь. Когда-то Горелов написал много портретов Врублевской. Но потом все их сжег. Так что это раритет.
– Я плохо разбираюсь в живописи.
– Так, может, продадите? Эта работа заняла бы достойное место в моей галерее.
– Я подумаю над вашим предложением. Но вряд ли. Мне кажется, что этот портрет – хранитель духа дома.
– Ну, как знаете. Странно, мне казалось, что у Врублевской должна быть большая коллекция картин.
«Дались им всем эти картины», – подумала я и промолчала.
