Лора Белоиван — писательница отчаянная. И не потому, что она отчаивается — она как раз не отчаивается никогда, а весело, отважно и дерзко встречает все удары судьбы — а потому что живет у моря-океана, в самом дальнем русском городе Владивостоке, среди портовых докеров и биржевых брокеров, потому что плавала по этому морю-океану, потому что ничего не боится — ни в жизни, ни в литературе, разве что летать на самолете.Читать ее весело, временами страшно. Любителям очень изящной словесности, которые не часто слышат выражения моряков дальнего плавания, читать эту книжку не советую, они могут быть шокированы. Ну а тем, кто любит живой русский язык, безбрежный, как Тихий океан, — рекомендую.Александр Житинский
В возрасте 9 месяцев поняла, что существую. Существование — одно на двоих с пряником. Мы были соединены с ним длинной соплёй. Я пытаюсь слизывать с пряника глазурь, подлезая под соплю. Потом открылась дверь, вошел дед, и пряник прекратился. Дед забрал меня из больницы — как после рассказали, он увидел пряник и решил, что лучше пусть ребёнок умрёт дома. В итоге вылечил. Моё первое слово было «дедок».
В год — какие-то дети на зелёных горшках. И я не исключение.
В два лексикон слишком беден для аргументации. Я просто тяну маму за руку, уговаривая ее таким образом подойти поближе к мусорке и вместе поесть оттуда кукурузных палочек. Но мама сильная. А какой-то мальчик ел. Потом пришел автобус, мусорка, палочки и мальчик перестали быть, и в окне проехало зеленое дерево с птичками.
Папа всегда даёт, что ни попрошу. Дал попробовать красный перец. Дал подержать горячий паяльник за жало. Потом подарил синюю изоленту, и я заклеила себе глаз.
Научилась пукать в ванне.
В три разрезала пополам двухвостку, а починить не смогла. Внутри мокрицы — вода. Белену есть нельзя, а паслён — можно, но тоже нельзя.
Стоим с каким-то мальчиком над ямой, в ней плавает что-то мёртвое.
Жареная кукуруза, которую продают узбеки, вкусная только на вид, потому что на самом деле узбеки плюют на неё чаем, иначе не склеится.
Накрасила губы лаком для ногтей.
Ужасный год.
В четыре узнала грамоте. Первое прочитанное слово — «Москва». Первое написанное — «ПЕЗДА»,
Так и живу: ни туда, ни сюда.
В пять думала, что все люди — родня. Спрашивала, кто кем кому приходится. И еще считала, что выражение «разменять деньги» обозначает поменять меньшую сумму на большую. Тырила 10 копеек, несла в молочный магазин и требовала разменять на 15. Самое удивительное, что разменивали. Почему и когда перестали, не помню.
В шесть, натырив по карманам родственников и наменяв в молочном магазине 1,5 рубля, пошла в универмаг и купила пластмассовую картину «Ленин в октябре». Это был первый странный поступок в моей жизни. Объяснить его я не могу.
Тогда же подарили старый портфель, и я ходила, как бюрократ, таская его за собой повсюду. В портфеле лежали театральный грим, зеркало, палочки от мороженого, собранные на автобусной остановке, и прочие важные документы.
В семь меня на сутки отдали в дружественную семью второго секретаря горкома, потому что умер дед и мою психику решили не травмировать похоронами. Дружественная семья проживала в номенклатурном доме в парке за зеленым забором. В их квартире была ванная с окном и попугаем. Так что моя психика была травмирована буржуазной эклектикой. Теперь у меня тоже есть ванная с окном и попугаем. Не прошло и тридцати лет.
В восемь попросила родителей отдать меня в музыкальную школу на фортепьяно, а они сказали, что «уже поздно». Так я поняла, что молодость не вернёшь.
В девять, прямо в день рождения, меня спросили, есть ли у меня любимый мальчик. Я надулась и ответила, что «мой любимый мальчик еще не родился». Это была истинная правда, а они подумали, что хамка растёт. По моим недавним подсчетам, к тому моменту ему оставалось еще около шести месяцев сидеть в животе моей свекрови.
В десять у меня появился первый младший брат под названием «Денис», и я лишилась своей комнаты.
В одиннадцать у меня появился второй младший брат. Он родился в мой день рождения. Тогда я считала, что худшего подарка просто невозможно себе представить. Потом мне надарили столько ненужного барахла, что Лёшка на его фоне — просто прелесть наиполезнейшая.
В двенадцать поняла, что красавицей мне не быть, так что надо попытаться хотя бы стать умницей. Для этого начала учить наизусть Энциклопедический словарь. Выучила все штаты США и поставила на себе крест.
В тринадцать полюбила Криса Нормана. Ниддлз энд пинз до сих пор нравится безумно, хоть ты тресни.
А потом побрила волосы подмышками и окончательно сформировалась как личность
Я сидела на скамейке на ж/д платформе станции «Океанская» и размышляла, дала б я Пушкину или нет. С одной стороны, вроде все давали, с другой — западло; все ж давали. Вот опоздала я на электричку, луна в небе — может, повыть? — а тут бы сейчас А.С: здравствуйте, мадмуазель, пойдемте вставим в вас часть меня. Пошла бы? Сижу и думаю: поскакала бы вприпрыжку. Даже вот в эти кусты согласилась бы залезть, если, конечно, там не сильно насрано.
Сзади послышались шаги. Втянув голову в плечи, я все же не оглянулась: какой смысл оглядываться, если то, что сзади, сейчас будет уже тут. На скамейку рядом со мной плюхнулся приятного вида молодой человек. Он хмыкнул и спросил самое неоригинальное из всего, что можно было спросить:
— Об чем мечтаешь, краса-девица?
