Вот так. Это-Ангел спит, как положено при таком имени. Его будущее надежно, и ночи он тоже не боится: маленькая Верден охраняет его сон, да и Превосходный Джулиус всегда спит у колыбели.
Мы с Жюли закрыли дверь к спящим детям, торопясь уединиться. Как и в предыдущие пятнадцать вечеров, мы с трудом дождались этого момента и вознеслись наконец на райские вершины моего шестого этажа. (Последствие воскрешения.)
–
И, обращаясь ко мне через приоткрытую дверь, говорит:
– Все, Малоссен, я больше не душу таланты; если бы Гитлер получил свой приз в Риме, он бы никогда не пошел в политику...
Вот так. Жюли тоже уснула. Она – сама теплота. Свернулась калачиком, так и хочется к ней под бочок. Эти изгибы ее тела до того родные, почти мои собственные. Как будто каждый вечер я прячусь в футляр виолончели. И там, на обжигающем бархате ее кожи, с неискушенным сердцем, доставшимся мне от убийцы, я прошептал на ушко Жюли самое прекрасное признание в любви, какое только есть на свете.
Я сказал:
– Жюли...
(...)
– Жюли, я люблю тебя...
Жизнь не роман, я знаю... знаю. Но только романтика делает ее выносимой. Мой друг Динко Стамбак умер, пока я рассказывал эту историю. Он был старым дядюшкой Стожем из племени Малоссенов. На самом же деле он был – сама поэзия, эликсир романтики. Он был улыбающимся смыслом жизни. Стоило жить, чтобы писать. Чтобы описывать его.
Я хочу, чтобы эти страницы долетели до него: я писал их, с нетерпением ожидая, чтобы он смог их прочесть.
