Рота спешилась, машины оставили на обочине шоссе и замаскировали. А мы — около сотни красноармейцев, четверо взводных, старшина и я, девятнадцатилетний командир роты в необмявшейся шинели, с «кубарями», вырезанными из консервной банки, строем втянулись в лес. С неделю назад мы получили новое оружие и сутки очищали его от заводской смазки под недреманным оком полкового особиста...
Рота спешилась, машины оставили на обочине шоссе и замаскировали. А мы — около сотни красноармейцев, четверо взводных, старшина и я, девятнадцатилетний командир роты в необмявшейся шинели, с «кубарями», вырезанными из консервной банки, строем втянулись в лес. С неделю назад мы получили новое оружие и сутки очищали его от заводской смазки под недреманным оком полкового особиста. То были пулеметы ДШК — Дегтярев, Шпагин, крупнокалиберный. Мне они представлялись неодолимой силой, способной без промаха поражать наземные и воздушные цели. Вороненые стволы в ребристых кольцах, патроны, точно маленькие снаряды, стальные щиты — ни дать ни взять легкие орудия. Правда, тащить их на плечах и загорбках оказалось тяжеленько.
Походный строй двинулся по лесной дороге. И лишь прошагал с полчаса, как изменились лица моих подчиненных: в казарме то были совсем другие люди. Наше временное жилье находилось в недостроенном доме. Когда полстолетия спустя проезжаю станцию Сетунь, давно вошедшую в границы Москвы, то вижу это постаревшее здание. Его нижний этаж предназначался для магазина, но в сорок втором году в нем на скорую руку устроили казарму: сколотили двухъярусные нары, фанерой огородили глухие уголки, назвав их канцеляриями и каптерками. В помещении было тускло и душно, и солдатские лица там были скучны, угрюмы. Но, боже мой, как же быстро посвежели, зарумянились, повеселели они в лесу!
Рота вышла на развилку. Лесную дорогу пересекала широкая утоптанная тропа. Строй остановился. Я объявил привал. Меня одолевали сомнения. Единственная в полку топокарта этого района была у начальника штаба, по ней он и ставил задачу.
— Следите по карте и срисовывайте, — начштаба, полнокровный, грузноватый капитан повел карандашным жалом по извилистым линиям. — Вот шоссе… Тут поворот в лес…
Я торопливо зарисовывал маршрут. Мне мешал сосредоточиться Аксютич, командир первого взвода. Он подавлял меня громоздкостью. Все в нем было чрезмерно: рост, плечи, ноги, нос… Он нависал надо мной, и я плохо понял маршрут. И вот в лесу испытал неуверенность: куда же поворачивать. Признаться в этом не посмел и решительно приказал свернуть налево.
— Н-но, товарищ лейтенант, идти следует в противоположном направлении, — возразил Аксютич.
— Влево!
— Как ротный сказал, так и будет, — поддержал меня старшина.
Марш продолжался, были еще два-три поворота, и я, не задумываясь, указывал путь. Так мы и продвигались, пока не вышли на просторную поляну с пожелтевшей стерней. Здесь было привольно и тихо.
— Как для ротного ученья? — спросил я старшину.
— На ять! — ответил он и поднял большой палец.
…И началось. Над поляной загремели голоса:
— Ориентир номер три — группа бомбардировщиков.
— Ориентир номер два — до роты пехоты противника!
— По самолетам…
— По пехоте…
А завершала все единая у всех расчетов команда:
— Огонь!
— Огонь!
Конечно, никаких выстрелов не было, но буйная разноголосица накрыла поляну. В пылу бескровного сражения новоиспеченные командиры путались, то и дело кто-то из сержантов, указывая в небо, кричал: «По пулемету», а когда целили во вражеское орудие, то возглашал: «По самолету!»..
— Огонь! Огонь!
Я стоял у первого взвода, когда подбежал старшина:
— Поглядите, товарищ лейтенант…
На краю поляны среди пожелтевшего лесного подроста стоял незнакомый высокого роста офицер. Появление его было странным и вид необычным. Отлично пошитая командирская шинель из мягкого довоенного сукна плотно облегала ладно сбитую фигуру. Фуражка — щегольская, с крутым блестящим козырьком и черным бархатным околышем. Хромовые сапоги начищены до зеркального блеска. Как только не запылил на проселочной дороге! Даже наш командир полка не был так богато экипирован… Что такое? Я не сразу понял его жест. Он шевелил ладонью, похоже, манил меня к себе. Точно — подманивал: дескать, иди, иди, сюда… Ну уж это чересчур! Под моим началом почти сотня бойцов и офицеров… Оскорбительно это! Я почувствовал, что краснею.
— Надо идти, товарищ лейтенант, — громко шепнул старшина. — Надо. Он же майор.
В петлицах командира пунцово светились по две шпалы, не чета моим жестяным «кубарям». Между тем, пулеметные расчеты еще воевали: «Огонь!» «Огонь!»' Но по мере того, как я медленно, сохраняя достоинство, приближался к незваному гостю, шум стихал. Лишь Аксютич командовал вдохновенно:
— По огневой точке противника… Дистанция — восемьсот… Прицел…
Я на ходу обернулся: четыре вороненых ствола смотрят на богато экипированного командира. Отдал ему честь, вежливо, но не подобострастно. Однако моя выправка не произвела на него впечатления, он спросил:
— Ты кто такой?