Выдохшись, они лежат в постели Кармен на третьем этаже и слушают звуки жаркой сентябрьской ночи, доносящиеся с Чендлер-стрит. Бобби вдруг охватывает чувство, которое время от времени появлялось после возвращения с войны, но нисколько при этом не надоедало: «Как здорово быть живым».
Кармен выбирается из постели.
– Воды принести?
– Буду очень благодарен.
Покачивая обнаженными бедрами, она идет на кухню и приносит оттуда два полных стакана. Разглядывая Кармен, Бобби обращает внимание, что одна грудь у нее чуть больше другой, а зеленые глаза немного светятся в сумраке. Кармен присаживается на кровать, отдает Бобби стакан, и они некоторое время молча изучают друг друга.
– Мне нравится твоя чуткость, – говорит она.
– В чем это проявляется?
– Во всем. Но особенно в постели. Ты прислушивался к моим ощущениям. Для мужчины это редкость.
– А у тебя было много мужчин?
– Конечно, – отвечает она без тени стеснения. – А у тебя?
– Мужчин? Нет. Зато женщин порядочно.
– Вот поэтому мы не будем ворошить прошлое.
– Да, ничего хорошего из этого обычно не выходит.
Кармен заползает к Бобби под бок и, держа свой стакан на весу, приникает губами к его губам. Ее волосы щекочут его по щеке. Поцелуй теплый и неспешный. «Вот еще одна незамысловатая радость жизни – лежать и целоваться», – думает Бобби.
Кармен отстраняется и смотрит на часы на прикроватном столике.
– Ты вроде говорил, что тебя сегодня покажут по телевизору?
– Я говорил «может быть, покажут». Мы попали на камеру, когда сопровождали в суд тех двоих парней.
Она переползает к изножью кровати и, потянувшись, включает небольшой черно-белый телевизор на комоде.
На Пятом канале как раз заканчивается вступительный ролик к выпуску новостей. Показывают студию, затем крупным планом стол ведущего, и в прямоугольнике над правым плечом Чета Кёртиса возникает Бобби. («Блин, еще и главный сюжет», – думает он.) Рядом с ним Винсент и прячущие лица Рам Коллинз с Джорджем Данбаром. Ведущий говорит о большом прорыве в расследовании смерти молодого чернокожего накануне вступления в силу спорного решения городского суда о десегрегации двух государственных старших школ.
Съемка из студии резко сменяется репортажем с последнего протеста антибасеров около станции «Бродвей».
– С ума сойти, – произносит Кармен, – мой новый мужчина – телезвезда.
– Я твой новый мужчина?
– А что, сомневаешься?
– Просто не ожидал, что уже заслужил подобное звание.
– О, еще как заслужил.
Тем временем на экране митинг предсказуемо оборачивается беспорядками. Камеру несколько раз трясет. Крупный мужчина из школьного комитета что-то кричит в рупор, в его речи проскакивают слова типа «тирания» и «порабощение».
– Если б школьный комитет все эти годы шел на компромиссы, а не ставил с самого начала палки в колеса, – говорит Кармен, – может быть, до такого и не дошло бы.
– Ты, безусловно, права, – соглашается Бобби. – Однако почему вечно получается так, что другим всегда виднее, чем бедным полезно питаться, неважно, вкусно это или нет? В богатых районах ведь ничего подобного не происходит.
– Потому что там нет государственных школ.
– Верно. Они просто не хотят вливаться в эту систему, точно так же как не хотят, чтобы к ним прокладывали метро и автобусные маршруты. Тамошние обитатели категорически не желают мешаться с беднотой вообще и черными в частности. По крайней мере, так кажется.
– Не все пригороды белые.
– Да? Назови хотя бы один.
– Ну… – Кармен задумывается.
Бобби терпеливо ждет.
– Я прямо чувствую, как от тебя исходит самодовольство, – произносит она.
– Пригороды специально устроены так, чтобы избежать плавильного котла, – говорит он. – А теперь оттуда начинают указывать всем остальным, как именно им нужно сосуществовать друг с другом.
– Но ведь школы и правда сегрегированы, – замечает Кармен.
– Да. И так быть не должно, тут я даже возражать не стану. Это все расистский бред, мириться с которым нельзя. Однако выход должен быть другой.
– Какой?
Увлеченный спором, Бобби открывает было рот, но так и замирает.
– Я… я понятия не имею.
– В этом-то и беда. Если никто не может предложить решения лучше, то существующее решение – лучшее по определению. Просто потому, что оно вообще есть.
Бобби задумчиво молчит.
– Кажется, я тебя не убедила.
– Что бы мы ни утверждали во всеуслышание, глубоко в душе все знают, что единственный закон и бог – это деньги. Если у тебя есть деньги, то не нужно ничего бояться, не нужно страдать за свои идеалы; ты просто перекладываешь ответственность на других, а сам остаешься чистеньким.
– У-у, – произносит Кармен. – Да ты циник, я погляжу.
– Вернее сказать, скептик.
– Нельзя сравнивать государственные школы с частными школами в пригородах. Это совершенно разные вещи.
– Почему это?
– Потому что там люди платят за право… – Кармен замолкает на полуслове и поворачивается к нему лицом. – Ах ты ж гад…
– С чего вдруг?
– Ты меня подловил.
– А вот и нет.
Кармен некоторое время молчит, затем произносит:
– Но что-то же нужно делать.
