Впервые увидев Кэтрин Калхун, Эллиот Янгблод был всего лишь мальчиком с камерой, и он никогда не видел никого столь печального и прекрасного одновременно. И Эллиот, и Кэтрин чувствовали себя изгоями, пока не стали друзьями. Но когда Эллиот был нужен Кэтрин больше всего, ему пришлось уехать из города. Наконец Эллиот возвращается, но они с Кэтрин уже стали другими людьми. Теперь он звезда старшей школы, спортсмен, а она тратит все свободное время, работая в таинственной гостинице своей мамы. Кэтрин не простила Эллиота за то, что он ее оставил, но он намерен вернуть ее дружбу… и ее сердце. И когда Кэтрин уже готова вновь доверять Эллиоту, он становится главным подозреваемым в случившейся трагедии. Несмотря на подозрения жителей города, Кэтрин продолжает любить Эллиота. Но разрушительная тайна, которую похоронила Кэтрин, может уничтожить их последнюю надежду на счастье.
Посвящается Иден Макгвайр, самому сильному человеку, которого я имею честь знать.
Старый дуб, по которому я взбирался, был одним из множества дубов на улице Джунипер. Я выбрал конкретно этого древесного гиганта, потому что он рос прямо рядом с белым заборчиком — достаточно высоким, чтобы я смог использовать его в качестве опоры для шага к нижней ветке. Меня не волновало, что мои ладони, колени и голени уже поцарапались и кровоточили от острой коры и веток. Дуновение ветра, касающееся моих ран, напоминало мне, что я сражался и побеждал. Появившаяся на коже кровь меня беспокоила. Не потому, что я был брезгливым, а потому, что мне надо было ждать, пока она перестанет сочиться, чтобы не испачкать мою новую камеру.
Спустя десять минут я сидел прямо у ствола, а мой зад балансировал метрах в шести над землей на ветке, которая была старше меня. Кровь уже перестала сочиться. Я улыбался: наконец-то я мог хорошенько испытать свою камеру. Она не была совершенно новой, но это был ранний подарок моей тети на одиннадцатилетие. Обычно я видел ее только через две недели после моего дня рождения, на День Благодарения, но она ненавидела поздно дарить мне подарки. Тётя Ли ненавидела многое, кроме меня и дяди Джона.
Я заглянул в видоискатель, рассматривая бесконечные акры травы, пшеницы и плавные холмы. После заборов домов, распростертых по всей улице, где жила моя тётя, была импровизированная аллея. Две полосы от колес и полоса травы — вот и все, что отделяло задние дворы наших соседей от бесконечного моря пшеницы и рапса. Звучит однообразно, но когда солнце садится, и оранжевые, розовые и пурпурные цвета плещутся по небу, я убеждаюсь, что нет места более прекрасного.
Город Ок Крик не был абсолютным разочарованием, как говорила моя мама, но точно был
Солнце только начинало садиться, и я сделал несколько снимков, проверяя настройки. Тетя Ли не была слишком внимательна или нежна ко мне, но она достаточно сочувствовала мне, чтобы купить приличную камеру. Может, она надеялась, что я больше времени буду проводить снаружи, но это было неважно. Мои друзья просили игровые приставки и айфоны, и они магически появлялись. Я не очень часто получал то, что просил, так что камера в моих руках была более, чем подарком. Она значила, что кто-то слушал меня.
Звук открывающейся двери отвлек меня от заходящего солнца, и я увидел выходящих на задний двор и тихо разговаривающих о чем-то отца и дочку. Межчина нес в руках что-то маленькое, звернутое в одеяло, а девочка всхлипывала, и ее щеки были мокрыми от слез. Я замер, стараясь не дышать, опасаясь, что меня заметят, и я испорчу то, что должно было произойти. И в этот момент я заметил ямку возле ствола дерева и небольшую кучку красной земли возле нее.
— Осторожнее, — сказала девочка. Её волосы были ни то светлыми, ни то тёмными, а покрасневшие глаза заставляли зеленую радужку сиять.
Мужчина опустил маленький сверток в яму, и девочка начала плакать.
— Мне жаль, Принцесса. Арахис был хорошим псом.
Я крепко сжал губы. Смех, который я пытался сдержать, был неуместным, но все же меня забавляло, что похороны были у кого-то по кличке Арахис.
Задняя дверь хлопнула, и на улице показалась женщина, чьи темные кудри были собраны на затылке и распушились от влажности. Она вытерла свои руки о кухонное полотенце, висящее на талии.
— Я здесь, — сказала она, запыхавшись. Она застыла, глядя вниз в яму. — Ох, вы уже… — Она побледнела и обернулась к девочке. — Мне так жаль, милая. — Когда мать посмотрела на Арахиса, его маленькая лапка высунулась из детского одеяльца, в которое он был свободно закутан, и она, казалось, еще сильнее растроилась. — Но я не могу… Я не могу остаться.
— Мэвис, — сказал мужчина, обращаясь к жене.
Нижняя губа Мэвис задрожала:
— Мне очень жаль, — и она отступила к дому.
Девочка посмотрела на своего отца.
— Всё в порядке, папочка.
Он прижал её к себе:
— Похороны всегда были тяжкими для неё. Просто разрывали её.
— И Арахис был ее ребенком до меня, — сказала девочка, вытирая своё лицо, — Всё в порядке.
