Я беру лампу и иду туда. Прислушиваюсь, за дверью кто-то шепчется и по снѣгу ползаютъ взадъ и впередъ. Я стою цѣлую вѣчность, шопотъ продолжается, потомъ, кажется мнѣ, невѣрные шаги удаляются. Все смолкаетъ.
Я возвращаюсь и продолжаю писать.
Проходитъ полчаса.
Вдругъ я подскакиваю на мѣстѣ, кто-то ломится въ парадную дверь. Не только, замокъ, но и засовъ съ внутренней стороны двери сломанъ, и я слышу шаги въ сѣняхъ у моей двери. Сломать его можно было только сильнымъ натискомъ нѣсколькихъ человѣкъ сразу: засовъ былъ очень крѣпокъ.
Сердце у меня остановилось, затрепетало. Я не вскрикнулъ, замеръ, я слышалъ, какъ бьется сердце, горло мнѣ сжимала судорога, я не могъ дышать. Въ первую секунду на меня напалъ такой страхъ, что я еле сознавалъ, гдѣ я? Первою моею мыслью было спасти деньги; я пробрался въ спальню, вынулъ бумажникъ изъ кармана и спряталъ все это подъ матрацъ. Потомъ вернулся назадъ, это было дѣломъ одной минуты.
У двери слышны были сдержанные голоса; замокъ трещалъ. Я принесъ револьверъ Джонстона и попробовалъ его; онъ дѣйствовалъ. Руки у меня дрожали, ноги подкашивались. Не лучше было и настроеніе духа.
Мои глаза были прикованы къ двери, она была необыкновенно прочная, массивная дверь съ крѣпкими поперечными перекладинами: плотничья работа, такъ-сказать, не столярная. Это меня успокоило, и я началъ думать, а до этого момента ночи не соображалъ. «Дверь отворялась наружу, разсуждалъ я, значитъ, ее нельзя распахнуть натискомъ. Кромѣ того, сѣни были слишкомъ тѣсны, нельзя было дѣйствовать съ разбѣгу».
Это ободрило меня, я почувствовалъ вдругъ, что я храбръ какъ мавръ, я кричу, что убью всякаго, кто попробуетъ войти сюда. Теперь я настолько оправился, что сейчасъ же сообразилъ, что кричу по-норвежски, это глупо, я сейчасъ же повторилъ свою угрозу по-англійски. Отвѣта нѣтъ. Я погасилъ лампу, чтобы глаза мои привыкли къ темнотѣ, на случай, если окно будетъ выбито и лампа потухнетъ. Теперь я стоялъ въ потемкахъ, смотрѣлъ въ окно. Револьверъ у меня былъ въ рукахъ. Время шло, я становился все смѣлѣе, я рѣшилъ бытъ молодцомъ, и я кричу: «Эй, что вы тамъ замышляете? Или входите, или убирайтесь! А то я спать хочу!» Черезъ нѣсколько секундъ отвѣтилъ чей-то хриплый басъ: «Мы уходимъ, ты, тамъ, «hundsfot», и кто-то прыгнулъ въ снѣгъ. Выраженіе «hundsfot» это — національное американское ругательство, впрочемъ, и англійское. Я страшно разсердился на этихъ негодяевъ и хотѣлъ отворить дверь и стрѣлять. Но въ послѣдній моментъ у меня мелькнула мысль: очень возможно, одинъ удралъ, а другой ждетъ, когда я открою дверь, чтобъ напасть на меня. Тогда я подошелъ къ окну, поднялъ штору и выглянулъ. Мнѣ хотѣлось разглядѣть темное пятно на снѣгу. Я распахнулъ окно, прицѣлился въ темное пятно и выстрѣлилъ: бацъ! еще разъ: бацъ! Бѣшено разряжалъ я барабанъ, наконецъ, раздался послѣдній выстрѣлъ. Выстрѣлы гулко раздавались въ мерзломъ воздухѣ, и съ дороги я услышалъ крикъ: «Бѣги, бѣги!»
И вдругъ изъ сѣней выпрыгнулъ еще одинъ на снѣгъ, побѣжалъ вдоль дороги и пропалъ впотьмахъ. Я вѣрно угадалъ: ихъ было двое. Но этому я не могъ даже пожелать покойной ночи, послѣдній зарядъ уже выпустилъ.
Я зажегъ снова лампу, принесъ деньги и спряталъ ихъ у себя. И теперь, хотя все уже и прошло, я такъ трусилъ, что не отважился лечь въ эту ночь въ постель супруговъ. Подождавъ съ полчаса, пока разсвѣло, я одѣлся и ушелъ. Я какъ можно лучше забаррикадировалъ сломанную дверь, потихоньку пробрался въ городъ и позвонилъ въ гостиницѣ.
Кто были эти мошенники, я не знаю. Едва ли это были профессіональные воры: они старались вломиться черезъ дверь, а было два окна, черезъ нихъ удобнѣе было влѣзть. Но эти негодяи были настолько наглы, что не побоялись взломать замокъ и двери. Но никогда я не боялся такъ, какъ въ эту ночь, въ преріи въ городѣ Маделіа, притонѣ Іессіи Джемса. И позже нерѣдко приходилось мнѣ пугаться до судорогъ въ горлѣ, и это — послѣдствіе той ночи. Никогда раньше не испытывалъ я ощущенія страха, которое проявлялось бы такимъ страннымъ образомъ.
Разъ лѣтомъ въ 1894 году меня разбудилъ датскій писатель Свенъ Ланге; онъ вошелъ въ мою комнату на улицѣ Вожираръ и сказалъ:
— Въ Парижѣ вспыхнула революція.
— Что!? Революція!?
— Студенты хозяйничаютъ въ городѣ, вышли бунтовать на улицу.
Мнѣ хотѣлось спать, я былъ золъ и сказалъ:
— Выставьте пожарную кишку на улицу и облейте молодцовъ.
Но Свенъ Ланге былъ на сторонѣ студентовъ, поэтому ушелъ, разсердившись.
Причина, изъ-за которой студенты принялись «хозяйничать», была слѣдующая.
Извѣстное общество «Четырехъ изящныхъ искусствъ» устраивало балъ въ увеселительномъ заведеніи Moulin Rouge. Четыре дамы, которыя должны были олицетворять на этомъ балу изящныя искусства; явились почти голыми, — только вокругъ таліи у нихъ были шелковые пояса. Парижская полиція терпѣлива и ко всему пріучена, но тутъ вмѣшалась, балъ былъ запрещенъ, а учрежденіе закрыто. Художники протестовали; студенты Латинскаго квартала поддержали ихъ, и скандалъ разросся.
