– Мама едет, моя дорогая! Мама едет!
Радовались все, кроме Бет. Девочка лежала в тяжком забытьи, равно недоступная как для надежды и радости, так и для сомнений и опасений. Поистине больно было видеть это когда-то розовое лицо таким изменившимся, лишенным всякого выражения, когда-то умелые, деятельные ручки – такими слабыми и изможденными, когда-то улыбавшиеся губы – безмолвными, а когда-то прелестные, тщательно ухоженные и причесанные волосы, теперь жесткие и путаные, – разметавшимися по подушке. Она лежала весь день, лишь изредка опоминаясь, чтобы пробормотать «воды!», такими пересохшими губами, что они едва могли выговорить это слово. Джо и Мег не отходили от нее, следя, ожидая, надеясь и уповая на Бога и на маменьку, а снег падал весь день напролет, резкий ветер бушевал за окном, и часы тянулись долго и медленно. Наконец пришла ночь, и сестры, сидя по обе стороны кровати, с каждым боем часов взглядывали друг на друга все более и более радостно – ведь каждый час приближал к ним помощь. Приходил врач, сказавший, что какая-то перемена в состоянии больной – к худшему или к лучшему, – скорее всего, наступит примерно в полночь и что к этому времени он вернется.
Ханна, совершенно изможденная, прилегла на диван в ногах кровати Бет и крепко заснула. Мистер Лоренс мерил шагами гостиную, чувствуя, что ему было бы легче встретить лицом к лицу повстанческую орудийную батарею, чем взглянуть в глаза миссис Марч, когда она войдет в дом. Лори лежал там же, на ковре, делая вид, что отдыхает, но неотрывно смотрел на огонь в камине, задумавшись о чем-то таком, отчего его черные глаза казались еще прекраснее в своей доброте и ясности.
Девочки на всю жизнь запомнили эту ночь. Сон не смежил глаз ни одной из них, пока они несли свое дежурство, с ужасом сознавая собственное бессилие, обуревающее нас в такие часы.
– Если Господь пощадит Бет, я больше никогда ни на что не пожалуюсь, – искренне прошептала Мег.
– Если Он пощадит Бет, я постараюсь любить Его и служить Ему всю свою жизнь, – с той же искренностью откликнулась ей Джо.
Последовало молчание. Потом Мег сказала со вздохом:
– Хотела бы я, чтобы у меня не было сердца… Оно так болит!
– Если жизнь часто бывает так тяжела, не представляю даже, как сможем мы ее вынести, – мрачно добавила ее сестра.
Тут часы пробили двенадцать, и сестры забыли о себе, вглядываясь в изнуренное лицо Бет, которое, как им показалось, отразило какую-то перемену. Дом стоял недвижный и безмолвный, как смерть, ничто, кроме завывания ветра за окном, не нарушало его мертвую тишину. Усталая Ханна спала крепким сном, и никто, кроме сестер, не заметил легкую тень, что, казалось, пала на маленькую постель. Прошел час, и ничего не случилось, кроме того, что Лори неслышно уехал на вокзал. Еще час, и по-прежнему никто не явился; беспокойство и страхи по поводу задержки из-за вьюги, дурных происшествий в пути или – самое страшное – из-за большого горя в Вашингтоне обуревали девочек. Был уже третий час ночи, когда Джо, стоявшая у окна и думавшая о том, как мрачно выглядит мир, обернутый в снежный саван, услышала какое-то шевеление у кровати и, быстро обернувшись, увидела Мег на коленях перед большим креслом матери, прячущую в нем лицо. Необоримый холодный ужас обуял Джо, решившую: «Бет умерла, и Мег боится сказать мне!»
В один миг она очутилась у кровати больной, и ее взволнованный взгляд обнаружил великую перемену, произошедшую за эти часы. Лихорадочный румянец и выражение боли исчезли, любимое лицо выглядело таким бледным и спокойным в своей абсолютной безмятежности, что у Джо даже не возникло желания плакать или горевать. Низко склонившись над самой любимой из своих сестер, она поцеловала влажный лоб Бет с такой нежностью, точно вся ее душа в этот момент была у нее на губах, и прошептала едва слышно:
– Прощай, моя Бет. Прощай!
Словно разбуженная ее движениями, Ханна рывком вскочила с дивана, поспешив подойти к больной, взглянула на нее, пощупала ее руки, наклонилась ухом к ее губам, а потом, набросив на лицо передник, села и, раскачиваясь взад-вперед, тяжело дыша, заговорила:
– Лихорадка переломилася, она спит – прям натурально спит! Кожа у ней влажная, да и дышит она лёгко! Слава Тебе! Ох. Боже ж Ты мой!
Девочки не успели еще поверить счастливой новости, как явился доктор и подтвердил, что Ханна права. Был он не очень хорош собою, но им показалось, что он божественно прекрасен, когда, по-отечески глядя на них, он улыбнулся и произнес:
– Да, мои милые, я думаю, малышка на этот раз выкарабкается. Пусть в доме будет очень тихо, пусть спит подольше, а когда проснется, дайте ей…
Однако они уже не услышали, что надо ей дать: обе неслышно исчезли из комнаты, уселись на лестнице, тесно прижавшись дуг к другу, радуясь без слов – так переполнены счастьем были их сердца. Когда они возвратились, Ханна обняла и расцеловала их обеих от всей души, и они обнаружили, что Бет спит, как всегда спала, подложив ладошку под щеку, ужасная бледность исчезла с ее лица, и дыхание стало ровным, будто она только что уснула.
