Джо едва могла узнать собственную рукопись, так измяты и исчерканы были ее страницы и абзацы, но, испытывая чувство, какое мог бы испытать нежный родитель, если бы его попросили отрезать ножки своему младенцу, чтобы тот уместился в новой колыбели, она посмотрела на помеченные абзацы и с удивлением обнаружила, что все ее размышления о морали, специально вставленные как балласт с целью уравновесить излишнюю романтичность придуманных приключений, оказались вычеркнуты.
– Но, сэр, я полагала, что в каждом рассказе должна заключаться какая-то мораль, поэтому я и заставила некоторых из моих грешников раскаиваться.
Редакторская серьезность мистера Дэшвуда разбавилась улыбкой, ибо Джо забыла о «моей подруге» и заговорила так, как мог говорить лишь сам автор.
– Знаете ли, людям нужны не проповеди, а развлечения. Нравственность нынче плохо продается.
(Это заявление, между прочим, было не совсем верно.)
– Так вы думаете, что с этими изменениями рассказ вам подойдет?
– Да, сюжет нов, вполне удачно разработан… язык хорош и все такое… – прозвучал любезный ответ мистера Дэшвуда.
– А что вы… то есть какую компенсацию… – начала Джо, не вполне уверенная, в какую форму ей следует облечь свой вопрос.
– Ах да! Ну, мы даем от двадцати пяти до тридцати за вещицы такого рода. Платим после выхода, – отвечал мистер Дэшвуд так, словно эта мелочь как-то выпала из его редакторской памяти. Говорят, с редакторами такое бывает.
– Очень хорошо, вы можете взять рассказ, – сказала Джо, возвращая ему рукопись с довольным видом, ведь для нее и двадцать пять после доллара за колонку казались отличной платой. – А могу я сказать подруге, что вы и другой возьмете, если у нее будет что-то получше этого? – спросила она, не заметив своей оговорки и ободренная неожиданным успехом.
– Ну, мы посмотрим. Не могу обещать, что возьмем. Скажите ей, чтоб сделала его кратким и острым. И пусть не обращает внимания на мораль. – Потом небрежным тоном: – А какое имя ваша подруга хотела бы поставить под рассказом?
– Совсем никакого, если вы позволите. Она не хочет, чтобы ее имя появлялось в печати, а псевдонима у нее нет, – сказала Джо, против воли краснея.
– Это – как ей заблагорассудится. Рассказ выйдет на следующей неделе. Вы сами зайдете за деньгами или мне выслать их вам? – спросил мистер Дэшвуд, почувствовавший естественное желание узнать, кто же все-таки его новый автор.
– Я зайду сама. Всего доброго, сэр.
И Джо удалилась, а мистер Дэшвуд водрузил ноги на стол и снисходительно промолвил: «Бедна и горда, обычное дело, но нам подойдет».
Следуя указаниям мистера Дэшвуда и взяв миссис Нортбери за образец, Джо очертя голову нырнула в пенистое море сенсационной литературы, но благодаря спасательному кругу, вовремя брошенному ей другом, выплыла на поверхность без особых повреждений. Как большинство юных писак, она в поисках своих героев и пейзажей отправлялась за границу, и
Джо вскоре почувствовала заинтересованность в своей работе, так как ее истощенный кошелек постепенно полнел, и небольшая «кубышка», которую она тайно завела с намерением отвезти Бет в горы будущим летом, неизменно, хотя и понемногу заполнялась от недели к неделе. Только одно обстоятельство нарушало ее душевное равновесие: ведь обо всем этом она не сообщила своим домашним. У нее возникло ощущение, что отец и мать ее действий не одобрят, и она предпочла сначала поступить по-своему, а уж потом попросить прощения.
Соблюсти ее тайну было легко, ведь рассказы выходили без имени автора. Разумеется, мистер Дэшвуд выяснил этот вопрос весьма скоро, но обещал хранить молчание и, к ее удивлению, сдержал свое слово.
Джо считала, что это не принесет ей вреда, ибо искренне намеревалась не писать ничего такого, чего потом ей пришлось бы стыдиться, и утихомиривала уколы совести предвкушением той счастливой минуты, когда она предъявит родным заработанное и посмеется по поводу умело сохраненной ею тайны.
