Целую неделю старый дом был так переполнен добродетелями, что их хватило бы на всю округу. Это было поистине поразительно: все и каждый, казалось, пребывали в самом великолепном расположении духа, и самоотречение стало здесь последним криком моды. Первоначальное тяжкое беспокойство о здоровье отца оставило девочек, и они, не сознавая того, ослабили свои столь достойные похвалы усилия, постепенно возвращаясь к прежним привычкам. Они не забывали о своем девизе, но надеяться и трудиться теперь им казалось легче, а после своих неимоверных усилий они почувствовали, что Старание вполне заслуживает выходного дня, и устроили таких довольно много.
Джо подхватила сильную простуду из-за того, что не озаботилась потеплее укрывать коротко остриженную голову, и ей было велено сидеть дома, пока не поправится, ибо тетушка Марч не любила, чтобы ей читали люди с насморком. Джо это чрезвычайно понравилось, и, энергично перерыв весь дом, от чердака до подвала, она водрузилась на диван с книгами и арсеникумом[89] – лечить свой насморк. Эми сочла, что искусство и работа по дому – вещи не вполне совместные, и вернулась к своим «пирожкам из глины». Мег ежедневно отправлялась к своим ученикам и занималась дома шитьем – или полагала, что им занимается, но очень много времени уделяла писанию писем матери или же читала и перечитывала депеши из Вашингтона. Бет продолжала свою обычную деятельность с весьма нечастыми приступами праздности или грусти.
Все ее небольшие обязанности тем не менее каждый день ею выполнялись, как и многие обязанности других ее сестер, потому что те о них частенько забывали, и тогда дом походил на часы, чей маятник ушел в гости. Когда душу Бет обременяла тоска по маменьке или накипали слезы о папеньке, девочка укрывалась в одном из стенных шкафов, прятала лицо в складках любимого старого халата, и тихонько стонала, и тихонько молилась в полном одиночестве. Никто ее не слышал, никто не знал, что ее ободряло, когда она брала себя в руки, однако все ощущали, как нежна с ними Бет, как велика ее помощь, и начинали все чаще обращаться к ней за утешением или советом по поводу разных небольших дел.
Девочки не сознавали, что этот опыт стал для каждой из них испытанием характера, и, когда прошли первые волнения, почувствовали, что все получилось хорошо и они достойны похвалы. Так оно и было в действительности, но их ошибкой стало то, что они перестали поступать так же, и поняли это, лишь получив урок в виде новых волнений и сожалений.
– Мег, мне хотелось бы, чтобы ты навестила Хаммелей. Помнишь, мама говорила, чтобы мы о них не забывали? – сказала Бет дней через десять после отъезда миссис Марч.
– Сегодня я слишком устала, – отвечала Мег, удобно расположившись с шитьем в кресле-качалке.
– А ты не могла бы, Джо?
– Слишком ветрено для моего насморка!
– А я думала, он почти уже прошел.
– Он настолько прошел, что я могу выйти к Лори, но не настолько, чтобы отправиться к Хаммелям, – смеясь, возразила Джо, но вид у нее был несколько пристыженный из-за такой непоследовательности.
– А почему бы тебе самой не пойти? – спросила Мег.
– Я там бываю каждый день, но малышка больна, а я не знаю, что с этим делать. Миссис Хаммель уходит на работу, о малышке заботится Лотхен. Но ей с каждым днем все хуже и хуже, я думаю, тебе или Ханне надо туда пойти.
Бет говорила настоятельно, и Мег обещала пойти к Хаммелям завтра.
– Попроси у Ханны чего-нибудь вкусненького и отнеси им, Бет, свежий воздух пойдет тебе на пользу, – извиняющимся тоном посоветовала Джо. – Я бы пошла, но мне хочется закончить мою писанину.
– У меня болит голова, и я устала, вот и подумала, что, может быть, кто-то из вас пойдет, – призналась Бет.
– Эми вот-вот будет дома, она сбегает за нас, – предположила Мег.
Так что Бет прилегла на диване, старшие вернулись к своим делам, и Хаммели были на время забыты. Прошел час. Эми не возвращалась. Мег ушла в свою комнату – примерить новое платье, Джо заканчивала свой рассказ, Ханна крепко спала у печки на кухне, когда Бет тихонько оделась, наполнила корзинку всякими мелочами для бедных детишек и вышла в холодный сумрак с тяжелой головой и полными горестного терпения глазами. Когда она вернулась, было поздно, и никто не видел, как она пробралась наверх и закрылась в маминой комнате. Через полчаса после этого Джо пошла взять что-то из маминого стенного шкафа и обнаружила там Бет, сидящую на ящике с домашней аптечкой, очень печальную, с покрасневшими глазами и с пузырьком камфары в руке.
– Христофор Колумб! Что случилось? – вскричала Джо, когда Бет протянула к ней руку, как бы желая ее от чего-то предостеречь, и поспешно спросила:
– У тебя была скарлатина, нет?
– Сто лет тому назад, когда Мег болела. А что?
– Тогда я могу сказать. Ах, Джо, малышка умерла!
– Какая малышка?
– Малышка миссис Хаммель. Она умерла у меня на коленях, еще до возвращения ее матери, – рыдая, проговорила Бет.
– Бедняжка моя дорогая, как это ужасно для тебя! Надо было мне пойти! – полным раскаяния голосом произнесла Джо, обнимая сестру и садясь с нею в большое мамино кресло.
