Когда ему было окончательно отказано в этой благородной эмблеме мужского достоинства, он принялся утешать свою раненую душу невероятно высокими и жесткими воротничками и галстуками, вызывавшими изумление у всех женщин. Это чудачество было чем-то вроде мести жестокосердной матери, так как воротнички доводили прачку до отчаяния – она никак не могла накрахмалить их так, чтобы удовлетворить молодого человека, – а галстуки требовали такого искусства от того, кто пытался их завязывать, что иногда трем женщинам приходилось трудиться больше часа, прежде чем – подобно «красавчику Браммелу»[282] – он отворачивался от них со словами: «Ладно, сойдет!» Верный Роб приходил на помощь в таких трудных ситуациях; его собственный туалет отличался лишь простотой, аккуратностью и тем, что занимал мало времени. Тед обычно бушевал во время всей процедуры одевания, и крики, свист, приказы и стоны доносились из «пещеры», в которой свирепствовал Лев и терпеливо трудился Ягненок. Миссис Джо выносила это, пока по «пещере» не начинали летать ботинки и щетки для волос, после чего, опасаясь за жизнь старшего сына, спешила на помощь и, умело употребив шутку и власть, убеждала Теда, что он «чудо красоты», если «не вечная радость»[283]. Наконец он величественно выходил на публику, зажатый воротничками, по сравнению с которыми те, что носил несчастный диккенсовский Байлер[284], были пустяками, не заслуживающими упоминания. Вечерний костюм был немного велик в плечах, зато позволял видеть на груди внушительное пространство крахмального глянца сорочки, а в сочетании с тонким носовым платком, небрежно свисающим из кармана под надлежащим углом, производил поистине потрясающее впечатление. Ботинки, которые ослепительно сияли (и в той же мере жали), украсили один конец «длинной черной бельевой прищепки» – так назвала кузена Джози, – а юное, но очень серьезное лицо на другом ее конце, располагалось под таким углом к оси, что, если бы его продолжили задирать, это привело бы к искривлению позвоночника. Светлые перчатки, тросточка и – о горькая капля в чаше радости! – позорная соломенная шляпа, не говоря уже о таких мелочах, как изысканный цветочек в бутоньерке и свисающая полукругом цепочка карманных часов, были последними штрихами в костюме этого производящего большое впечатление юноши.
– Ну как, стильно? – спросил он, появляясь перед матерью и кузинами, которых ему предстояло сопровождать в зале.
Ответом был взрыв смеха. За ним последовали восклицания ужаса: Тед искусно пристроил под носом маленькие белые усики, которые часто носил на сцене. Они очень шли ему и казались единственным бальзамом, способным залечить рану, что была нанесена запретом на ношение любимой шляпы.
– Сними их сию же минуту, дерзкий мальчишка! Что сказал бы твой отец, если бы увидел, как ты проказничаешь в такой замечательный день, когда мы все должны вести себя наилучшим образом, – сказала миссис Джо, пытаясь нахмуриться, но про себя думая о том, что среди множества окружающих ее юношей нет ни одного, столь же красивого и незаурядного, как ее долговязый сын.
– Позвольте ему оставить усы, тетечка, они ему так идут! Никто никогда не догадается, что ему нет и восемнадцати, – воскликнула Джози; ее радовал любой маскарад.
– Отец их не заметит: он будет занят разными важными шишками и выпускницами. Да если и заметит, ничего страшного. Он оценит шутку и представит меня гостям как своего старшего сына. Роб безнадежно невзрачен, а я при параде! – И Тед выступил вперед театральной походкой, как Гамлет во фраке и высоком галстуке.
– Сын мой, повинуйся! – когда миссис Джо говорила таким тоном, ее слово было законом. Позднее однако усы появились снова, и многие приезжие были совершенно уверены, что молодых Баэров не двое, а трое. Так Тед нашел один луч радости, чтобы рассеять мрак печали.
Гордость и удовлетворение наполнили душу мистера Баэра, когда в назначенный час он взглянул со сцены на юные лица в партере, думая о маленьких садиках, в которых с надеждой и верой посеял добрые семена много лет назад и которые дали этот прекрасный урожай. Выразительное старое лицо мистера Марча сияло самым безмятежным удовлетворением. Мечта его жизни, после долгих лет терпеливого ожидания, осуществилась, и любовь и почтение на лицах оживленных молодых мужчин и женщин, смотревших на него из зала, ясно говорили, что награда, которой он ожидал, дана ему в полной мере. В дни таких событий Лори всегда держался в тени, насколько позволяла вежливость, так как каждый из выступавших говорил с благодарностью в оде, поэме или речи об основателе колледжа и о благородном исполнителе его щедрого завещания. Три сестры сияли гордостью, сидя среди дам и радуясь, как могут радоваться только женщины, почестям, оказываемым мужчинам, которых они любили. А «настоящие Пламы», как называли себя младшие, смотрели на все торжества как на дело своих рук, встречая любопытные, восхищенные или завистливые взгляды незнакомых гостей с забавной смесью достоинства и удовольствия.
