Роман «Маленький человек, что же дальше?» — лучшее произведение Ганса Фаллады (1893 — 1947), — бесспорно, выдержал испытание временем. Написанный в 1932 году, он сразу же завоевал широкое признание: его перевели на многие языки и дважды экранизировали. Ныне, как и прежде, он продолжает волновать читателя и вызывать чувство жалости и сострадание к своим героям — заурядным, ничем не примечательным людям, затерявшимся в катакомбах цивилизации.
Пять минут пятого. Пиннеберг это только что констатировал. Он — молодой блондин приятной наружности — стоит на Ротенбаумштрассе перед домом № 24 и ждет.
Итак, пять минут пятого, а они с Овечкой условились встретиться без четверти четыре. Пиннеберг спрятал часы и только теперь видит табличку, прикрепленную к дверям дома № 24 на Ротенбаумштрассе. На ней значится:
«Как раз! А сейчас по-прежнему пять минут пятого. Не успею и закурить, как Овечка появится из-за угла. Лучше не буду. Сегодняшний день опять дорого обойдется».
Он отвел взгляд от таблички. На Ротенбаумштрассе всего один ряд домов; по ту сторону мостовой, по ту сторону разделительной полосы с озеленением, по ту сторону набережной течет Штрела; здесь, недалеко от впадения в Балтийское море, она уже широкая. С реки веет свежий ветерок, кусты колышут ветками, деревья чуть шелестят.
«Вот бы так пожить, — думает Пиннеберг, — уж наверное, у этого Сезама семь комнат. Деньги, должно быть, загребает большие. За квартиру платит… марок двести? Или триста. Э, да откуда мне знать? Десять минут пятого!
Пиннеберг сует руку в карман, достает сигарету и закуривает.
Из-за угла выпархивает Овечка, на ней белая плиссированная юбка, чесучовая блузка, она без шляпы, светлые волосы растрепаны.
— Привет, малыш. Честное слово, раньше никак не могла. Сердишься?
— Нисколько. Только нам придется долго ждать. За то время, что я здесь торчу, вошло человек тридцать, не меньше.
— Ну не все же они к доктору. И потом мы ведь по записи.
— Вот видишь, как хорошо, что мы записались!
— Конечно, хорошо. Ты всегда прав, милый! — На лестнице она обеими ладонями сжимает его лицо и страстно целует. — Господи, как я счастлива, что мы опять вместе. Подумать только, ведь почти две недели!
— Да, Овечка, — отвечает он. — Я уже не ворчу. Дверь распахивается, и перед ними в полутемной передней вырастает белое привидение.
— Ваши бюллетени! — громко рявкает привидение.
— Дайте раньше войти, — говорит Пиннеберг и проталкивает вперед Овечку. — А кроме того, мы частным образом. Я записан. Моя фамилия Пиннеберг.
При словах «частным образом» привидение подымает руку и включает свет.
— Доктор сейчас выйдет. Подождите минутку, пожалуйста. Попрошу вас пройти сюда.
Они направляются к указанной двери и проходят мимо другой, полуоткрытой. Должно быть, это приемная, и там, верно, сидят те тридцать человек, что прошли мимо Пиннеберга. Все смотрят на них, подымается гул голосов:
— Где это видано!
— Мы уже давно ждем!
— С какой стати мы платим в больничную кассу?
— Подумаешь, господа какие!
Сестра подходит к двери.
— Успокойтесь, пожалуйста! Не мешайте доктору! Вы напрасно волнуетесь. Это зять доктора с женой. Не так ли?
Пиннеберг польщенно улыбается. Овечка спешит к указанной двери. На минуту воцаряется тишина.
— Побыстрей! — шепчет сестра и проталкивает Пиннеберга вперед. — Эти бесплатные пациенты такие грубые. Больничная касса за них гроши платит, а они бог знает что о себе воображают…
Дверь захлопывается, Пиннеберг и Овечка оказываются в окружении красного плюша.
— Это, надо полагать, его гостиная, — замечает Пиннеберг. — Как тебе здесь нравится? По-моему, ужасно старомодно.
— Мне было страшно неприятно, — говорит Овечка. — Ведь мы обычно тоже бесплатные пациенты. Вот у врачей и узнали, что про нас говорят.
— Чего ты расстраиваешься? — спрашивает он. — Так уж водится. С нами, людьми маленькими, не считаются.
— А меня это расстраивает…
Дверь открывается, входит другая сестра.
— Господин Пиннеберг с супругой? Доктор просит минутку подождать. А пока разрешите записать ваши данные.
— Будьте любезны, — говорит Пиннеберг.
И тотчас же следует вопрос:
— Возраст?
— Двадцать три года.
— Имя?
— Иоганнес.
И после минутной запинки:
— Бухгалтер. — А затем уже быстрее: — Ничем не болел. Обычные детские заболевания, и все. Насколько мне известно, мы оба здоровы.
И опять с запинкой:
— Да, мать еще жива. Нет, отца и в живых нет. От чего умер, не могу сказать, не знаю.
Затем очередь Овечки:
— Двадцать два. Эмма. Теперь уже замялась она:
…урожденная Ступке. Здорова. Родители живы. Здоровы.
— Одну минутку. Доктор сейчас освободится.
— К чему вся эта канитель, — ворчит Пиннеберг, когда дверь снова закрылась. — Мы ведь только…
— Не очень-то ты охотно сказал: бухгалтер.
— А ты — урожденная Ступке! — Он засмеялся. — Эмма Пиннеберг, по прозвищу Овечка, урожденная Ступке. Эмма Пинне…
— Перестань! О господи, малыш, мне опять нужно. Как ты думаешь, где это здесь?…
— Вечно с тобой такая история!.. Надо было раньше…
— Да я была, милый. Честное слово. Еще на Базарной площади. Целый грош отдала. Но когда я волнуюсь…
— Слушай, Овечка, потерпи немного. Если ты правда только что…
— Не могу, милый.
