– Да не травил ее муж. Но, моя дорогая, это не самое странное, – Либби вежливо поморгала, сделала паузу, чтобы убедиться, что Гарриет ее слушает. – Видишь ли, у Виолы Гиббс была сестра-близнец. И самое-то странное то, что за год до этого, день в день… – Либби постучала пальцем по столу, – эта сестра-близнец вылезала из бассейна в Майами, и люди потом рассказывали, что у нее лицо исказилось от ужаса, так и говорили: исказилось от ужаса. Это многие видели. Она стала кричать и размахивать руками, как будто отгоняя кого-то. А потом никто и опомниться не успел, как она упала замертво.
– Почему? – растерянно спросила Гарриет.
– Никто не знает.
– Не понимаю.
– Никто не понимает.
– Не бывает так, чтоб на людей нападало что-то невидимое.
– А вот на этих сестер напало. На сестер-близнецов. С разницей ровно в год.
– У Шерлока Холмса было очень похожее дело. “Пестрая лента”.
– Я помню этот рассказ, Гарриет, но тут другое.
– Почему? Ты думаешь, дьявол за ними гнался?
– Я хочу сказать, моя сладкая, что мы очень многого еще не знаем и не понимаем, нам может казаться, что две вещи между собой никак не связаны, а связь есть – просто мы ее не видим.
– Думаешь, дьявол убил Робина? Или призрак?
– Господи боже, – встрепенулась Либби, нашаривая очки, – это что там такое творится?
И впрямь, внизу что-то случилось: послышались взволнованные голоса, Одеан испуганно вскрикнула. Гарриет с Либби бросились в кухню и увидели, что у них за столом, закрыв лицо руками, рыдает грузная старая негритянка с веснушчатыми щеками и рядком седых косичек. У нее за спиной заметно расстроенная Одеан наливала пахту в бокал с кубиками льда.
– Это моя тетенька, – сказала она, не глядя Либби в глаза. – Она напугалась. Сейчас успокоится.
– Да что стряслось? Может, позвать врача?
– Не. Она не поранилась. Просто напугалась. Какие-то белые мужчины по ней на реке из ружья палили.
– Из ружья? Да как же это…
– На-ка вот, покушай пахты, – сказала Одеан тетке, у которой грудь так и тряслась.
– Ей сейчас стаканчик мадеры куда полезнее будет. – Либби заковыляла к задней двери. – Я ее дома не держу. Сбегаю сейчас к Аделаиде.
– Нееее, – провыла старуха, – я непьющая.
– Но.
– Пожалста, мэм. Не надо. Не надо мне виски.
– Но мадера – это не виски. Это просто. ох, господи, – Либби беспомощно поглядела на Одеан.
– Она сейчас успокоится.
– А что случилось? – Либби прижала ладонь к горлу, тревожно глядя то на Одеан, то на ее тетку.
– Я никому не мешала.
– Но почему.
– Она говорит, – сообщила Одеан, – два, мол, белых мужчины залезли на мост и давай оттуда по людям из ружья палить.
– Кого-нибудь ранили? Позвонить в полицию? – выдохнула Либби. Тут тетка Одеан взвыла так, что даже Гарриет вздрогнула.
– Да что такое-то, господи? – Либби раскраснелась и уже сама была на грани истерики.
– Ох, пожалста, мэм. Не надо. Не зовите полицию.
– Да отчего же их не позвать?
– Да боюсь я их, господи ты боже.
– Она говорит, там был этот, Рэтлифф, – сказала Одеан. – Который из тюрьмы вышел.
– Рэтлифф? – переспросила Гарриет, и, позабыв про суматоху в кухне, все трое разом обернулись к ней – до того громко и странно прозвучал ее голос.
– Ида, что ты знаешь о таких людях – Рэтлиффах? – на следующий день спросила Гарриет.
– Что они убогие, – ответила Ида, мрачно выжимая кухонную тряпку.
Она шлепнула выцветшую тряпку на плиту. Окно в кухне было раскрыто настежь, Гарриет сидела на широком подоконнике и смотрела, как Ида лениво соскребает со сковородки чешуйки жира, оставшиеся от утренней яичницы с беконом – напевая что-то себе под нос, безмятежно покачивая головой, будто впав в транс. Гарриет с детства привыкла к тому, что когда Ида занималась монотонной работой – лущила горох, выбивала ковры или помешивала глазурь для торта, то двигалась как в полусне, и смотреть на нее было отрадно, как на деревце, которое покачивается себе туда-сюда на ветру, хотя, впрочем, еще это был знак: Ида не хочет, чтоб ее трогали. Если к ней в это время пристать с расспросами, она и рассвирепеть могла. Гарриет сама видела, как от Иды попадало Шарлотте и даже Эди, если они вдруг не вовремя принимались лезть к ней с какими-нибудь зряшными вопросами. Но случалось и так (особенно если Гарриет нужно было узнать что-то сокровенное или неприятное, выпытать какой-нибудь секрет), что она отвечала с невозмутимой прямотой оракула, будто под гипнозом.
Гарриет поерзала, подтянула коленку к груди, уперлась в нее подбородком.
– А еще что ты знаешь? – спросила она, сосредоточенно теребя пряжку на сандалии. – Про Рэтлиффов?
– Нечего тут знать. Ты их сама видала. Шныряли тут по двору на днях.
– Здесь? – переспросила Гарриет, растерянно помолчав.
