— Это хорошо с твоей стороны, — заметил граф со своею обычною сухостью, — но несмотря на то, некогда все это будет твоим — придет время, ты станешь графом Доринкуром.
Несколько минут лорд Фонтлерой сидел молча в своем седле. Он смотрел на широкие луга, на зеленые мызы, на красивые перелески, на видневшиеся между ними хижины и деревню и, наконец, на мощно поднимавшиеся из-за деревьев башни и шпицы большого серого замка. Затем он как-то странно вздохнул.
— О чем ты думаешь? — спросил граф.
— Я думаю, какой я маленький мальчик и о том, что мне сказала Милочка.
— Что она сказала? — спросил граф.
— Она сказала, что, может быть, не так легко быть очень богатым; что тот, у кого всегда всего очень много, может иногда забывать, что другие не так счастливы, и что тот, кто богат, должен всегда о них помнить и о них заботиться. Я ей рассказывал, как вы добры, а она говорила, что это очень хорошо, потому что у графа так много власти, и если бы он заботился только о своем удовольствии и никогда не думал о людях, которые живут на его землях, то им было бы очень трудно жить — а этих людей так много, и это было бы так жестоко. Вот я сейчас и смотрел на все эти дома и думал, как бы я мог узнать о них, если бы был графом. Как вы об них узнаете?
Так как сведения его сиятельства о своих арендаторах ограничивались справкою, кто из них платил аккуратно свою ренту, и выселением тех, кто в этом отношении был неисправен, то ответить на заданный ему вопрос графу было довольно затруднительно.
— Ньюик справляется об этом за меня, — сказал он и стал теребить свои седые усы, с некоторым смущением поглядывая на своего маленького собеседника. — Поедем теперь домой, — прибавил он. — А когда ты будешь графом, старайся быть лучшим графом, нежели был я!
Он был неразговорчив на обратном пути. Ему казалось почти невероятным, чтобы он, никого в своей жизни не любивший как следует, мог ощущать в себе все возраставшую любовь к этому ребенку. Между тем это чувство несомненно в нем увеличивалось. Сначала красота и мужественный характер Кедрика только нравились ему, удовлетворяя его гордость, теперь же в его чувствах было нечто большее гордости. Он иногда смеялся про себя сухим, холодным смехом при мысли о том, как приятно ему иметь мальчика около себя, как приятно ему слышать его голос, и как втайне он действительно желал быть любимым и уважаемым своим маленьким внуком.
— Это просто старческая слабость, потому что мне не о чем больше думать, — говаривал он сам себе, тогда как на самом деле он знал, что это не так.
Если бы он позволил себе признать истину, то, вероятно, принужден был бы согласиться, что его привлекали, против его воли, как раз те именно качества, которых в нем самом никогда не было — чистая, искренняя, детская природа, доброжелательное простодушие, никогда не могущее мыслить дурно.
Прошло всего с неделю после этой поездки, когда, вернувшись от матери, Фонтлерой вошел в библиотеку с задумчивым озабоченным лицом. Он сел в большое, с высокою спинкой кресло, в котором сидел в вечер своего приезда в замок, и несколько времени смотрел на пепел в камине. Граф наблюдал за ним молча и ожидая, что будет. Очевидно, у Кедрика было что-то на душе. Наконец, он поднял глаза.
— Ньюик все знает насчет тех людей? — спросил он.
— Его обязанность знать о них, — сказал лорд. — А что — разве он ее не исполнил?
Как бы это ни казалось странным, но ничто так не занимало графа, как интерес, который ребенок обнаруживал в отношении его арендаторов. Он сам ими никогда не интересовался, но ему очень нравилось, что, при всем детском способе мышления его внук и среди всех детских забав и веселья, в этой кудрявой белокурой головке могла возникнуть и развиваться такая серьезность.
— Есть одно такое место, — сказал Фонтлерой, смотря на старика широко открытыми, испуганными глазами. — Милочка сама видела; это на другом конце деревни. Дома стоят там совсем близко друг к другу и почти упали; в них едва можно дышать, а люди в них такие бедные и так плохо живут! Они часто бывают нездоровы, и дети у них умирают; и они сами делаются дурными, оттого что они так бедны и несчастны! Это хуже, чем Бриджет и Михаил! Дождь проходит сквозь крышу! Милочка была у одной бедной женщины, которая живет там. Она не хотела подпускать меня к себе, пока не переменила своего платья. У нее слезы текли по щекам, когда она мне это рассказывала!
У него и самого показались слезы, но он улыбался сквозь них.
— Я сказал ей, что вы про это не знаете, и что я вам скажу, — продолжал Кедрик. — Он вскочил с места и, подойдя к графу, облокотился на его кресло. — Вы все это можете сделать, — сказал он, — вот так же, как сделали все для Хиггинса. Вы ведь всегда для всех все делаете. Я ей сказал, что вы сделаете, и что Ньюик, должно быть, забыл сказать вам.
