Миссис Айрес выразительно посмотрела на сына, призывая его к разговору, но тот молча пялился в бокал, и она, промокнув губы льняной салфеткой, ответила:
— К сожалению, сегодня Родерик сообщил неприятную новость. Похоже, вскоре нам придется продать еще часть земли.
— Вот как? — Я взглянул на Рода. — Я думал, все уже продано. Кто нынешний покупатель?
— Опять совет графства, — сказала миссис Айрес, поскольку Родерик молчал. — Застройщик Морис Бабб, как и прежде. Они хотят построить еще двадцать четыре дома. Представляете? Я думала, это запрещено правилами, которые запрещают все на свете. Но выходит, правительство только радо выдать разрешение тем, кто намерен уродовать имения и парки, чтобы на три акра впихнуть двадцать четыре семьи. Значит, разломают ограду, чтобы проложить трубы, и все такое…
— Почему разломают? — не понял я.
— Род предложил пахотную землю, но совет ее не захотел, — негромко сказала Каролина. — Они согласны лишь на Ужовый луг, что в западной части имения. Наконец-то они определились насчет электричества и водопровода: специально для Хандредс-Холла проводить не будут, а вот для новостройки — пожалуйста. Возможно, мы наберем денег, чтобы сделать отводы к ферме.
На мгновенье я онемел. Ужовый луг, прозванный так маленькими Каролиной и Родериком, лежал в трех четвертях мили от дома, он был частью парка. Летом его скрывала листва, но сейчас сквозь оголившиеся деревья он просматривался из всех юго-западных окон, мерцая зеленовато-серебряным отблеском, точно взъерошенный бархат. Меня очень встревожило, что Родерик всерьез намерен с ним расстаться.
— Это невозможно, — сказал я. — Нельзя разрушать парк. Наверняка есть другой вариант.
Вновь ответила миссис Айрес:
— Разве что продать дом и парк целиком, но даже Родерик считает это немыслимым, и так уже много отдано, чтобы здесь удержаться. Мы поставим условием огородить стройку, — по крайней мере, она не будет мозолить глаза.
Наконец заговорил Родерик:
— Да, ограда нужна, чтобы всякая шваль не лезла. — Язык его заплетался. — Хотя вряд ли ее это сдержит. Ночами чернь будет карабкаться по стенам дома, зажав в зубах сабли. Каролина, держи пистолет под подушкой!
— Это же не пираты, олух, — пробурчала Каролина, не отрывая глаз от тарелки.
— Не знаю, не знаю. Может, они только и мечтают о том, чтобы вздернуть нас на рее, и ждут лишь отмашки Эттли[13]. Полагаю, он даст сигнал. Неужели не понимаешь, что простолюдины ненавидят таких, как мы?
— Перестань, Родерик, — встревожилась миссис Айрес. — Никто не питает к нам дурных чувств. Тем более в Уорикшире.
— Именно что в Уорикшире! Вот в Глостершире в душе все феодалы и вассалы. А здешний народец всегда был смекалист. Вспомни Гражданскую войну: тут стояли за Кромвеля. И сейчас держат нос по ветру. Я бы их понял, если б они надумали отсечь нам головы! Ведь для собственного спасения мы палец о палец не ударили. Взгляни на Каролину и меня: призовые телка и бычок. — Он неуклюже взмахнул рукой. — Но ни черта не делаем, чтобы умножить поголовье. Всякий решит, что мы изо всех сил стараемся себя извести.
— Род!
Я видел, как исказилось лицо Каролины.
— Что? — Он повернулся ко мне. — Вам-то надо радоваться. Вы же из пиратской кодлы. Иначе вас бы сюда не пригласили. В нашем нынешнем виде матушка стесняется предстать перед подлинными друзьями. Дотумкали?
Я покраснел, но больше от злости; чтобы не доставлять ему радости, я не выказал уязвленности, но вперил в него взгляд, желая его «пересмотреть». Тактика сработала: Родерик моргнул, в лице его промелькнуло смущение и что-то похожее на отчаяние, как у мальчишки-хвастуна, который в глубине души обескуражен собственной бравадой.
Опустив голову, Каролина ковырялась в своей тарелке. Миссис Айрес помолчала, а затем, сложив нож и вилку, что-то спросила о моем пациенте, словно разговор наш не прерывался. Голос ее был ровен, она держалась спокойно и на сына не смотрела. Казалось, она отсекла его от нашего общества и погрузила во тьму, одну за другой задув стоявшие перед ним свечи.
Обед был окончательно испорчен. На десерт подали пирог из консервированной подкисшей ежевики и порошковые сливки. Промозглая зябкая комната, вой ветра в камине, скудное угощение, не сравнимое с довоенным, и наше скверное настроение не располагали к долгому застолью. Миссис Айрес велела подать кофе в малую гостиную, и мы, отложив салфетки, встали из-за стола.
У дверей Родерик пробурчал:
— Уверен, вы не станете возражать, если я вас покину. Надо посмотреть одну бумагу.
— Полагаю, курительную? — Каролина вышла в коридор и открыла дверь гостиной, пропуская мать.
Родерик сморгнул, и мне вновь показалось, что он сам бы рад вырваться из силков дурного расположения духа. Он угрюмо захромал к своей комнате, а меня окатило волной сердитой жалости — казалось жестоким бросать его одного. Но я вошел в гостиную, где миссис Айрес и Каролина подкладывали дрова в камин.
