Сейчас я вспоминаю его слова, поразившие меня своей наглостью, и удивляюсь, почему я позволил их произнести, почему не врезал ему по пьяной раскрасневшейся морде. Однако больше всего меня поразила звучавшая в них снисходительность. Я понимал, что меня выставляют болваном, но если б я ударил Сили, то лишь доставил бы ему радость, подтвердив, что в основе своей я тот, кем он меня считает, — неотесанная деревенщина. И потому я напряженно молчал; я желал, чтобы он заткнулся, но не знал, как это сделать. Видя мое смятение, Сили подтолкнул меня локтем:
— Заставил вас призадуматься, а? Нынче же делайте свой ход, старина. — Он кивнул на танцплощадку. — Пока этот очкастый хмырь вас не опередил. Что ж, дорога до Хандредс-Холла темная и длинная.
Наконец я очнулся.
— Кажется, идет ваша жена, — сказал я, глядя за его плечо.
Сили захлопал глазами и обернулся, а я стал пробираться к выходу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Пока я неуклюже тыркался сквозь путаницу столов и стульев, меня окликнула стратфордская чета, — увидев мое перекошенное лицо, супруги решили, что я не могу отыскать наш столик. Оба так обрадовались моему появлению (жена терапевта ходила с палкой и танцевать не могла), что у меня не хватило духу уйти, до конца вечера я сидел с ними. Не помню, о чем мы говорили. Я был ошарашен тем, что сказал Сили, мысли путались, я не мог разобраться в собственных чувствах.
Сейчас уже казалось невероятным, что я привел Каролину, не думая о том, как это будет выглядеть. Наверное, я привык, что мы общаемся в уединении Хандредс-Холла; пару раз во мне шевельнулось какое-то чувство к ней, но с мужчиной такое случается, когда рядом женщина, — точно так же готовы вспыхнуть спички в коробке. Но выходит, все это время за нами наблюдали, о нас судачили, потирая руки… Казалось, меня одурачили, выставили на посмешище. Стыдно признаться, но мое смятение отчасти объяснялось довольно просто: как мужчина, я был уязвлен тем, что меня подозревают в ухаживании за девушкой, слывущей уродиной. Когда я поймал себя на этом, мне стало еще гаже. Вместе с тем во мне взыграла гордость: почему, позвольте узнать, я не могу привести на вечер Каролину Айрес, если мне так хочется? Почему я не могу танцевать с дочкой сквайра, если она сама того желает? Какого черта?
Вдобавок к этому сумбуру во мне вдруг заговорило невесть откуда взявшееся собственническое чувство к Каролине. Вспомнилась ухмылка Сили, когда он наблюдал за ней на танцплощадке.
Наконец в начале второго, когда оркестр смолк и зажегся верхний свет, они с Брендой появились у нашего столика — обе разгоряченные танцами, в потеках туши и помады. Зевая, Каролина оттянула лиф платья, липнувшего к потному телу; в пройму выглянули край бюстгальтера и подмышка — затененная впадина с легкой щетинкой в катышках талька. Я с нетерпением ждал ее возвращения, но теперь, встретив ее улыбку, ощутил нечто похожее на злость и отвернулся. Я сухо сказал, что пойду в гардероб за одеждой, а Каролина с Брендой вновь отправились в дамскую комнату. Когда они, позевывая, вернулись, я с облегчением отметил, что Каролина причесалась, подкрасила губы и попудрилась, придав лицу надлежащий вид.
— Господи, ну и страшилищем я выглядела! — Надев поданное мною пальто, она подняла взгляд к гирляндам с блеклыми флажками, которые вырезали еще ко Дню победы. — Примерно как этот зал. Свет убивает все очарование, правда? Но все равно уходить не хочется… В туалете плачет девушка. Наверное, какой-нибудь врач-скотина разбил ее сердце.
Избегая ее взгляда, я кивнул на ее расстегнутое пальто:
— Застегнитесь, на улице холодно. Шарф есть?
— Забыла.
— Ну хоть воротник поднимите.
Придерживая лацканы у горла, Каролина подхватила меня под руку, чего мне вовсе не хотелось. Пока мы прощались с Грэмами, стратфордской четой и жизнелюбивой блондинкой Брендой, я чувствовал себя чрезвычайно неловко: казалось, их взгляды полны игривости, ибо они понимают, что, по выражению Сили, «дорога до Хандредс-Холла темная и длинная». Потом я вспомнил смех Анны Грэм и ее странную реплику — мол, Каролине «пора привыкать», словно той вскоре предстояло стать докторской женой, — и еще больше зажался. Когда мы распрощались и пошли к выходу, я исхитрился пропустить Каролину вперед, дабы не вести ее под руку.
