Как долго тянется церемониал одевания, когда ты понимаешь, что вылет безнадежный, и старательно снаряжаешься только для того, чтобы изжариться заживо. Не так-то просто натянуть один за другим три слоя одежды, нацепить на себя целый ворох аппаратуры, которую носишь, как старьевщик, наладить подачу кислорода, систему обогрева, телефонную связь между членами экипажа. Дышу я через эту маску. Резиновая трубка связывает меня с самолетом – она так же необходима, как пуповина. Самолет регулирует температуру моей крови. Самолет обеспечивает мою связь с людьми. У меня прибавились органы, которые служат как бы посредниками между мной и моим сердцем. С каждой минутой я становлюсь все более тяжелым, более громоздким, более неподвижным. Я поворачиваюсь сразу всем туловищем, и, когда наклоняюсь, чтобы потуже затянуть ремни или застегнуть неподдающиеся «молнии», у меня трещат все суставы. Старые переломы причиняют мне боль.
– Подай-ка сюда другой шлем. Я уже сто раз говорил тебе, что старый больше не надену. Он жмет.
Дело в том, что на большой высоте череп каким-то чудом распухает. И шлем, который на земле тебе впору, на высоте девять тысяч метров сжимает кости, как в тисках.
– Так это же другой, господин капитан. Я вам его сменил…
– А! Ну ладно.
Я, конечно, ворчу, но без всяких угрызений совести, потому что я совершенно прав! Впрочем, все это не имеет ни малейшего значения. Как раз в эту минуту я в самом центре той внутренней пустыни, о которой я говорил. Здесь одни лишь обломки. Я даже не стыжусь, что мечтаю о чуде, которое изменило бы ход сегодняшних событий. Например, если откажут ларингофоны. Они всегда отказывают, эти ларингофоны! Хлам! А ведь если б они отказали, это избавило бы нас от безнадежного задания…
Ко мне с мрачным видом подходит капитан Везэн. Перед вылетом капитан Везэн с мрачным видом подходит к каждому из нас. Капитан Везэн осуществляет в нашей группе связь со службой воздушного наблюдения. Его обязанность сообщать нам о перемещении вражеских самолетов. Везэн мой друг, я его нежно люблю, но он всегда пророчит недоброе. И я жалею, что попался ему на глаза.
– Старина, – говорит Везэн, – ах, как скверно, как скверно, как скверно!
И он достает из кармана какие-то бумажки. Потом, испытующе глядя на меня, спрашивает:
– Как ты полетишь?
– Через Альбер.
– Так я и знал. Так я и знал. Ах как скверно!
– Не валяй дурака. В чем дело?
– Тебе нельзя лететь!
Мне нельзя лететь!.. Какой он добрый, этот Везэн! Пусть вымолит у Господа Бога, чтобы отказали ларингофоны!
– Тебе не прорваться.
– Почему это мне не прорваться?
– Потому что над Альбером непрерывно патрулируют три звена немецких истребителей. Одно на высоте шесть тысяч метров, другое – семь с половиной, третье – десять тысяч. Ни одно не уходит, пока не явится смена. Это заведомо неодолимая преграда. Ты угодишь в западню. А потом, погляди-ка…
И Везэн показывает мне бумажку, на которой он нацарапал какие-то непонятные схемы.
Шел бы он ко всем чертям, этот Везэн! Слова «заведомо неодолимая преграда» на меня подействовали. Мне мерещится красный сигнал и нарушение дорожных правил. Но здесь нарушение правил – это смерть. В особенности ненавистно мне слово «заведомо». У меня такое чувство, будто я уже взят на прицел.
Усилием воли я заставляю себя рассуждать здраво. Противник «заведомо» должен защищать свои позиции, а как же иначе? Все эти слова сущий вздор… Да и плевать мне на истребителей. Когда я снижусь до семисот метров, меня собьет зенитная артиллерия. Уж она-то не промахнется! И я вдруг набрасываюсь на Везэна:
– Короче, ты решил срочно сообщить мне, что, поскольку существует немецкая авиация, мой вылет – штука весьма неосторожная! Беги и доложи об этом генералу!..
А между тем Везэну ничего не стоило бы дружески ободрить меня, назвав эти пресловутые истребители просто какими-то самолетами, которые болтаются в районе Альбера…
Смысл был бы точно такой же!
Все готово. Мы в кабине. Остается проверить ларингофоны…
– Хорошо меня слышите, Дютертр?
– Слышу вас хорошо, господин капитан.
– А вы, стрелок, хорошо меня слышите?
– Я… да… отлично.
– Дютертр, вы слышите стрелка?
– Слышу его хорошо, господин капитан.
– Стрелок, вы слышите лейтенанта Дютертра?
– Я… да… отлично.
– Почему вы все время говорите «Я… да… отлично»?
– Я ищу карандаш, господин капитан.
Ларингофоны не отказали.
– Стрелок, давление в баллонах нормальное?
– Я… да… нормальное.
– Во всех трех?
– Во всех трех.
– Дютертр, готов?
– Готов.
– Стрелок, готов?
– Готов.
– Тогда – двинулись.
И я отрываюсь от земли.
