— Я тебя не понимаю, Пьетро.
— И это верно.
— Если ты не хочешь ехать, я уеду один.
— Один?
— Да, если ты не хочешь, чтобы мы уехали вместе.
Пьетро возмутился:
— Вы никуда не уедете ни со мной, ни один, ни с кем бы то ни было. Поняли?
— Почему?
Пьетро встал.
— Потому что... вы не должны петь.
— Ты с ума сошел!
— Хотел бы сойти.
— Но почему я не должен петь?
— Потому что вы потеряли голос.— Пьетро дал волю своим чувствам.— Да, вы уже не Паладини. Не только Орсини, но и любой певец теперь выше вас, ибо никто из них не пел так, как пел Паладини. Лучше бы разверзлась земля и поглотила нас обоих!
— Я уже сказал, что ты сумасшедший.
И Паладини ушел в другую комнату.
— Ха-ха-ха!.. — послышалось оттуда.— Я не Паладини! Я не должен петь!.. А кто же тогда будет петь?.. Пигмеи!.. На колени! Сброд! Я — бог!..
Пьетро прислушивался.
«Бедняга только сейчас понял, что он бог. Поздно... Слишком поздно... Господи, и это говорит мой Паладини,
Паладини, который был так скромен и в самые великие с мои минуты и в самые пьяные! Если я исчезну, никто его не разубедит, что он не прежний Паладини. О нет!..»
Паладини весело напевал свою любимую арию, потом запел «Сумерки».
Пьетро подошел к граммофону и завел его.
— Сатана!—рявкнул Паладини.— Ты думаешь, что я не могу петь, как пел тогда? Посмотрим!
И полились звуки дивных голосов — пели два Паладини. Певец соревновался сам с собой.
Голоса сливались, поглощая друг друга, но временами Паладини подавлял граммофон. Иногда оба голоса струились рядом. Но вот зазвучал один из красивейших, наиболее трудных и выигрышных пассажей,— пассаж, который на концертах приводил публику в трепет, а соперников в дрожь, и — граммофон без труда взял самые высокие ноты, а Паладини не смог.
Бледный, он умолк.
— Теперь вам ясно, почему вы больше не должны петь? — спросил тоже побледневший Пьетро.— Это не случайная неудача. Еще совсем недавно вы и в более пьяном виде пели «Сумерки», и ваше исполнение затмевало эту граммофонную запись.
— Замолчи, сатана! Рано закаркал!
В тот вечер Паладини вернулся домой поздно ночью. Он прошел прямо в спальню и лег.
Немного погодя Пьетро вошел в его комнату. В ней горел свет: Паладини заснул, не выключив электричества. На ночном столике дымила забытая сигара.
Подойдя к постели, Пьетро долго всматривался в черты своего бывшего кумира, баловня славы. В безмятежном сне Паладини дышал легко, спокойно; щеки его разрумянились, кудри разметались по лбу.
Пьянство не истощило и не обезобразило его.
«Какая сила!.. Какая красота!» — думал Пьетро.
Но он предпочел бы увидеть, что Паладини превратился в Квазимодо, лишь бы он сохранил свой голос.
«Настоящий атлет! Проживет еще-лет пятьдесят... Это- то и страшно!.. Луиджи не выдержал, туберкулез доконал его».
И снова он вспомнил то, что было в варьете.
«Нет, я не оставлю тебя одного, грешное дитя. Чему быть, того не миновать. Ты хочешь петь. Но нет, петь ты не будешь! Я не пущу тебя на лобное место. Я сам сорву корону с твоей головы. Паладини! Ты должен умереть, чтоб вечно жил великий Паладини! Ты преступник, Паладини! Я боготворил тебя, ты был для меня оправда нием моей жизни, в твоем голосе я слышал глас божий, я верил, что бог послал тебя в мир укротить человека - зверя своими песнями. Ради тебя я готов был пойти ил Голгофу, а сейчас я ненавижу тебя, презираю. Ты совершил страшное злодеяние: обокрал бога — и должен за это поплатиться. Ты стоял выше толпы, она была недостойна даже прикоснуться к тебе,— и теперь она не имеет права видеть твое падение. Ты умрешь! Разве можег существовать бог, узнав, что он уже не такой, каким был?»
И этот благочестивый фанатик с кроткой душой голубя, за всю жизнь не вымолвивший ни одного оскорбительного слова, не смевший поднять руку даже на бессловесную тварь,— решил уничтожить Паладини.
Смерть певца казалась ему самым естественным исходом. И это давало ему силы жить, чтобы закончить свою миссию.
Они вместе предстанут пред высшим судьей, и тот рассудит, прав ли был Пьетро.
Лицо старика прояснилось, оно стало бесстрастным, как икона, которая не отражает ничего земного, суетного.
Пьетро сидит за фортепьяно.
Из толпы воспоминаний о прожитой жизни выступают два кумира, два образа — Джульетты и Паладини: один— олицетворение красоты, а другой — искусства.
И оба обманули его надежды.
Он вспомнил свою первую встречу с Джульеттой в Неаполе и дебют Паладини в Милане.
В своем старом сердце он хранит память о трепете первого поцелуя, но этот трепет уступает место восторгу, пережитому в Милане, когда Паладини, его ученик, сверг с престола и певца Орсини и своего учителя Пьетро.
Пьетро играет. Образ Джульетты бледнеет, меркнет. Да это и понятно — ведь она умерла давно. А Паладини остался, великий Паладини. Но на фоне чудесной музыки некоего композитора, которую Пьетро сейчас играет, в ушах его звенит великолепная мелодия «Сумерек»— в последнем, столь немощном исполнении Паладини.
Отчаяние сковывает его одинокую душу.