Митя сидит за столом. Перед ним фронтовой дневник и письма Нины. Дорогие и скорбные напоминания о минувшей войне.
С какой любовью и точностью ежедневно описывал он на этих страницах свои и солдатские настроения, успехи, мелкие неудачи, потери убитыми и ранеными, мечтая опубликовать впоследствии эту короткую эпопею своей роты.
Митя углубился в чтение.
«Боже! Сколько крови — и все напрасно!..» — подумал он, потом взял в руки письма и фотографию Нины, посмотрел на нее, перевернул, прочел: «Моему милому Мите, единственной моей радости в жизни».
Он вынул из пачки несколько писем, длинных-длинных, с цветами, вложенными в конверты,— и на него вновь повеяло ароматом духов и молодости. Эти письма он помнил наизусть.
«Сколько слов, чувств! И все ложь — и там и тут. И пролитые слезы и пролитая кровь — все ни к чему».
В дверь постучали.
— Войдите!
Митя просиял.
— Иван! — вскричал он, обнимая вошедшего.— Садись, садись, Иван! Теперь нет больше начальства, оно умерло.
Смутившийся было Иван оправился. Заговорили о роте, о полке, о последней неудачной контратаке, во время которой Митя пропал без вести.
— Я-то знал, что вы живы, так и говорил вашим-, а они не верили, думали, что я их обманываю. И вот...
— Славный ты человек, Иван! Как семья? Жена?
— Худо, господин капитан, совсем худо.
— Неужто на фронте было лучше?
— Лучше, легче было на душе; а здесь...
— Что же с тобой случилось?
— Хочу уйти из деревни.
— Почему?
— Не могу,— глухо проговорил Иван,— когда мы были на фронте... жена прижила ребенка от немца. Вся деревня надо мной смеется. «Дойчем»[28] прозвали... Не могу...
— Эх, Иван, все это мелочи...
— Как мелочи, господин капитан?
— Конечно, потому-то люди и смеются...— И Митя невольно бросил взгляд на письма Нины.
Вошел старик Абаров.
— А, приятный гость! Правда, Митя? Знаешь, что мы решили? Иван останется у нас. Закажем ему ливрею.
Митя обрадовался. Иван внес живительную струю в затхлую атмосферу дома; он напоминал о том времени, когда в мыслях все было светло и ясно, а на душе легко, несмотря на все ужасы войны.
Принесли вино, закуску. Вскоре старик Абаров ушел. Соратники остались вдвоем. Говорили о войне, о плене, о Добро-поле.
Спустя несколько дней Иван переселился к Абаровым. Ему отвели комнатку.
Новая горничная, красивая, здоровая, проворная вакарелка[29] осмотрела его с головы до пят и одобрила выбор хозяина.
— Не возись со своими вещами,— сказала она, улыбнувшись,— я сама приведу их в порядок; не мужское это дело.
Иван нахмурился. После возвращения с фронта он не мог спокойно смотреть на женщин. Ему казалось, что у каждой за спиной стоит немец.
Митя один в своей комнате.
От нечего делать он вышел на террасу.
У ног его раскинулась вся София и ее окрестности. Глазу есть где разгуляться — простор необъятный. А душе тесно.
Разбросанная во всех направлениях столица продолжала бесцеремонно расползаться все шире, захватывая отдаленные луга и пашни в сторону Витоши.
В центре города внушительные высокие здания с блестящими на солнце крышами, а люди — крохотные, как букашки.
И это они правят Болгарией!
Митя спустился вниз по лестнице. Справа была дверь, он открыл ее. За дверью вдоль стен стояли ящики, бочки, бочонки, мешки, жестяные банки, корзины. В нос ударил резкий смешанный запах — точь-в-точь как в большой бакалейной лавке.
В углу стояли рядышком портреты Фердинанда и Радославова — ни дать ни взять равноапостольные Кирилл и Мефодий!
Радославов был изображен во фраке, с орденской лентой через плечо, Фердинанд — в папахе. Под его портретом была надпись: «Могущество народа — в мудрости его государя».
Митя невольно усмехнулся: «Какими жалкими выглядят наши поверженные боги».
Из-за мешков торчала еще одна рама. Митя вытащил портрет своего деда.
«Несчастный! Тебя-то за что спровадили сюда? В чем ты провинился?»
Митя спустился во второй этаж. Он прошелся по комнатам, которые напоминали склад мебели, так они были загромождены вещами. В гостиной — великое множество диванов, кресел, стульев, пуфов,— не знаешь, на что присесть.
Крышка рояля откинута, на пюпитре — ноты, какая-то «Баркаролла».
Над роялем — портрет царя Бориса.
«Где я? Чей это мир?..» — думал Митя.
Пройдя через коридор, он вошел в спальню Оли. Это была светлая комната с высоким потолком и балконом, выходящим на улицу.
И здесь тоже столы, столики, кушетки.
В открытом шкафу в беспорядке висели платья, блузки, пелерины, жакеты. На верхней полке лежали шапки, шляпы, береты, кепи. Внизу — всевозможные ботинки и туфли, комнатные и для улицы. Прямо барахолка какая- то; только здесь все было новое.
По стенам висели репродукции картин всех жанров — от сентиментальных головок до голых вакханок. На ночном столике у кровати, среди цветов, стояла фотография итальянского офицера.
Митя смотрел на все это и глазам своим не верил: на фотографии, как живой, стоял стройный молодой человек с дерзкой усмешкой.
И это у постели его, Митиной, сестры!
Митя схватил фотографию и на обороте ее прочел:
«Alla mia amata e cara Olia.
Conte Rinoldi»[30].