— Никто ничего не чувствует — только служат молебны да празднуют какие-то победы.
— Не отчаивайтесь, господа! — снова заговорил молодой подпоручик запаса.— Мать-Болгария сгниет вместе с другими старыми европейскими блудницами. Наступает новая эра — эра всеобщего честного труда. Не будет ни голодных, ни паразитов... Человечество пробудится от глубокого сна. Я доволен, что прозрел. Саблю бросил. Теперь возьму в руки перо или мотыгу. Да здравствует новая Болгария!
— И что же будет? Мир и благоденствие? Вы считаете себя невинными агнцами, а на самом деле — вы стая голодных волков, которых не пускают в кошару. Передушите псов — тяжко и горько будет и стаду и пастухам. Война превратится в бойню.
— Очищение неизбежно. Больной организм нуждается в операции, а иногда и в ампутации.
— Вы что же, пытаетесь вскрывать живых людей?
— Ты что скажешь, Абаров?
— Не понятны мне ваши идеи. Не жизненны они; Я знаю одно: наша Болгария погибает. Я стал ничтожеством, к сожалению еще способным мыслить и чувствовать. Мой бог умирает, а в новых богов я поверить не могу.
Все молчали, только старик капитан действительной службы, обычно беззаботный, нахмурился и проговорил:
— Хватит философствовать! Словами горю не поможешь! Пейте! В вине хоть не спасенье, да забвенье. Бросим пить — начнем рассуждать, и все равно ничего не выдумаем. Вот, скажем, я пью; а перестану — буду ныть, как больной зуб, или с ума сойду. Не пьют только те, кого ничто не волнует: они и трезвые ни о чем не думают.
Мало-помалу Митя стал терять представление об окружающей обстановке. Его «я» теперь как бы покрывалось туманом, и одновременно ослабевала связь со всем, что было ему близким, родным. Иногда ему чудилось, будто он свалился на землю с какой-то другой планеты. Он не удивился бы, если бы кто-нибудь остановил его и спросил: «Кто вы? Чего вам здесь нужно?»
О будущем он не думал, прошлого не вспоминал. Перестал страдать; ничто его не трогало.
Как-то раз на панихиде, когда и мужчины не могли сдержать слез, Митя спокойно рассматривал иконы в церкви и восхищался тончайшей резьбой на киотах.
Люди не искали его общества, не приглашали его к себе, некоторые даже перестали с ним здороваться. Он ничего этого не замечал.
Равнодушный ко всему на свете, он погрузился в полную апатию, и его раздражало только одно — красные, синие, серые знаки отличия на мундирах иностранных офицеров. При виде их Митя хмурил брови, в голове у него мутилось, сердце начинало биться, и он быстро сворачивал в переулок.
Так иной человек спокойно переносит грохот в мастерской жестянщика, но нервничает, заслышав жужжание мухи.
Летний праздничный день в Софии.
Солнце склоняется к западу. Улицы опустели. Жители отдыхают после сытного обеда.
Редко-редко промчится автомобиль, промелькнет одинокий прохожий. Извозчики дремлют в тени деревьев, растущих вдоль тротуаров.
Людно лишь у калиток — тут стоят расфранченные служанки с загорелыми до черноты лицами, в белых, как и их зубы, рубашках и новых, до глянца начищенных ботинках. Они посматривают на улицу, задирают друг дружку, пересмеиваются, на миг исчезают во дворе и опять выбегают.
Это их журфиксы, приемные часы, минуты, украденные у господ.
Появляется бравый солдат, важно вышагивает, ухмыляется и как бы случайно останавливается возле своей надувшей губки Дульцинеи, которая притворно сердится па него за опоздание.
Абаров возвращался домой, равнодушно поглядывая на счастливые пары.
Но вот из какого-то дома тяжелыми шагами вышел прямой, как палка, французский офицер — ни дать ни взять манекен, сошедший с витрины. В нескольких шагах от него стояла молодая болгарка в национальном костюме.
Француз остановился у стены... Девушка покраснела, охнула и убежала. Офицер не сдвинулся с места.
Кровь хлынула в голову Абарова. На миг он потерял сознание. Все то, что накопила его душа в окопах, плену, в Софии,— взорвалось, как бомба.
Одна только мысль пронизала его: иностранец, незваный гость, среди бела дня оскверняет Болгарию...
Словно раненый тигр, бросился на него Абаров, повалил его на землю и наступил ему на грудь.
Француз закричал. К окнам подходили люди, с соседних улиц бежали полицейские, солдаты, обыватели. Из ближайшей столовой выскочили антантовские офицеры.
Завязалась драка. Толпа росла. Абаров стоял на улице без шапки, на нем лица не было.
Наконец, прибыли местные и оккупационные власти. Пока они разбирались в случившемся, какие-то болгары подхватили Митю, втолкнули его в пролетку и увезли домой.
Газетам запретили сообщать об этом происшествии, но вся столица говорила только о нем.
Генерал Кретьен направил болгарскому правительству резкую ноту.
Старик Абаров бегал по министерствам, а жених Оли — по своим начальникам.
Митю спасли: представили медицинское заключение видных специалистов, в котором было сказано, что он страдает психическим заболеванием.
Отец обязался взять сына на поруки.
Митя подчинился. Слезы матери и настояния Рангова ослабили его волю.