Старший офицер еще за пятьдесят шагов сделал знак рукой, чтобы команды не подавали. Минувшей ночью он проиграл двухмесячное жалованье, и никакие пожелания здоровья не могли вернуть ему ни гроша; кроме того, в одной батарее уже знали, в других догадывались, какое у него «здоровье».
Прибыл, наконец, и командир батареи. Командир! Полновластный начальник всей батареи! И прикатил он в собственном экипаже, новеньком, чистеньком, блестящем, приобретенном всего неделю назад. Писарь, фельдфебель и старший офицер поспешили к зданию полковой канцелярии, у которой командир батареи всегда останавливался, чтобы обменяться двумя-тремя словами с адъютантом и пошептаться с казначеем, и лишь спустя полчаса направиться на батарею. Тогда старший офицер с особенным удовольствием отчетливо и громко командовал грозным для солдат, сладостным для командира тоном:
— Батарея, смирно!.. Господа офицеры!..
И чем грубее и резче звучала команда: «Батарея, смирно!», тем мягче произносились слова: «Господа офицеры!», а взор старшего, обращенный к начальнику, выражал смирение и подобострастие.
— Здорово, братцы! — снисходительно поздоровался командир, не глядя на солдат и не слыша дружного ответа, к которому и сам фельдфебель присоединил свой зычный голос.
— Чем занимаетесь сегодня? — вполголоса спросил командир старшего офицера, а тот еле слышно ответил, что сегодня занятия не предусмотрены, так как предстоит распределение новобранцев.
— Знаю, знаю...
— Вот список, господин майор.
Фельдфебель огласил имена ездовых и строевиков. Командир батареи не внес в него никаких изменений, только наказал молодым ездовым, чтобы они пуще глаза берегли коней, ибо каждый конь стоит шестьсот левов, а солдат дарит сам господь бог. Речь его была краткой — назвав цифру шестьсот, он поперхнулся, вспомнив об одном срочном долге, как раз на такую же сумму; да и, кроме того, он не сомневался, что фельдфебель внушительным тоном разовьет его мысль, когда приведет солдат на конюшню.
Слушая чтение списка, некоторые солдаты исподтишка ухмылялись, но большинство повесило головы,— особенно те, что боялись попасть в ездовые; со страхом косились они в сторону коновязей. Задумался и тот, что мечтал стать шпорником. Наконец, подошла очередь решить самый важный вопрос: выбрать писаря — так сказать, министра просвещения батареи. Налицо имелось два кандидата, причем один из них почти не сомневался, что назначат именно его; однако фельдфебель не любил сразу же брать под свое покровительство тех, что рассчитывали на него больше, чем иной депутат на своих избирателей, и, когда он назвал имена обоих кандидатов, его подопечный стал уже раскаиваться в том, что одолжил ему пятьдесят левов.
— Кто из них поотесанней? — спросил начальник.
Фельдфебель начал обстоятельно докладывать о достоинствах и недостатках каждого и только в заключение замолвил словечко за своего ставленника, пояснив, что на днях этот новобранец послал письмо домой и так написал адрес, что даже почтовый чиновник не сразу его разобрал,— до того кудревато была выписана каждая буква.
— Подходящий для нас писарь, не в пример прошлогоднему,— тот и отчета не умел составить.
Будущему писарю уже мерещилась просторная канцелярия батареи с отдельной койкой. «Никаких учений, постоянные встречи с фельдфебелем и офицерами,— мелькало у него в голове.— А в канцелярию младшие и даже старшие фейерверкеры будут входить, опасливо озираясь на него, писаря. Особое довольствие с кухни, а если почаще выпивать с фельдфебелем, то, глядишь, и звание присвоят досрочно, а тогда уж и солдаты козырять станут...» Ни одна черная мысль не омрачала настроения счастливчика, хотя только на днях некий старший фейерверкер, которому он одолжил пять левов, закатил ему такую оплеуху, что будущий писарь забыл, откуда он родом.
— Ты что думаешь? Одолжил пять левов, так можешь и против отечества бунтовать? Так, что ли?
Вопрос был настолько ясен, что бедняга перестал соображать, кто кому должен.
Крайними на левом фланге стояли два солдата невзрачного вида. Лица у них были самые заурядные, обмундированы они были так, что походили скорее на каторжников, чем на храбрых воинов болгарской армии.
— Что за люди? — спросил майор, указывая на них.
— Из одного выйдет неплохой вестовой, а второй совсем бестолковый; пока что присматривает за батарейными свиньями.
— Читать умеешь? — спросил командир первого.
— Нет!..— ответил солдат и тряхнул головой.
— Почему не учился? — самодовольным тоном продолжал расспросы командир.
— Братишки учились, меня тоже посылали в школу, да чтоб им пусто было, этим книгам, учиться — не в игрушки играть, трудно это, ни черта не поймешь...
Командир батареи не нашелся, что на это ответить.
— Ну, а ты? — спросил он второго.
Солдат растерянно взглянул на майора, потупился, покраснел. В потрепанной шинели, застегнутой только на две пуговицы, он всем своим видом как бы говорил: «Зачем смеетесь надо мной?»
— Считать умеешь? — допытывался начальник. .