Лида встала и тут же почувствовала, что голова у нее тяжелая, а колени подгибаются.
Вышли на улицу.
Ночь была темная. Только где-то вдали горел одинокий электрический фонарь. Лида на него загляделась, но вдруг увидела автомобили, и ей стало страшно. Их фары, как огненные чудовища, пронизывали насквозь и словно готовы были ее проглотить.
— Веся! — пролепетала она.
— Что?
— Мне плохо.
— От чего?
— От ликера, наверное.
— Ничего, на свежем воздухе пройдет.
— Куда мы собираемся?
— В кинотеатр «Модерн». Садись со Смелковым, а я сяду с капитаном.
— Почему же не все вместе?
— Весь вечер сидели вместе, да и тесно в одной машине.
Смелков распахнул дверцу:
— Прошу вас, барышня!
Лида стояла в нерешительности,
— Лида, садись! — крикнула Веся.— А то первую часть пропустим.
Автомобили помчались по улицам, миновали городской сад, свернули на проспект Царя-Освободителя и вылетели на Царьградское шоссе.
Мать Лиды в церкви.
Лида не больна, но лежит с широко раскрытыми от ужаса глазами. Ей хочется перестать думать, хочется, чтобы на свете больше не было людей, чтобы ее оставили одну. Пусть никто не приходит к ней, пусть никто ни о чем ее не спрашивает.
А предательское сознание, с таким трудом запоминающее самые простые события истории, на этот раз отчетливо воспроизводило все самые отвратительные подробности случившегося. Память, словно аппарат, настроенный каким-то врагом, работала спокойно и безостановочно. Лида вспомнила, как в автомобиле две сильные, грубые и в то же время нежные руки обвили ее тело. Она почувствовала чужое дыхание и откинулась на удивительно мягкую спинку сиденья. Потом перед нею возникла комната подруги, улыбающееся—нехорошо улыбающееся — лицо Веси, пламенный, зловещий взгляд Смелкова. Лида увидела на столе бутылку и снова прочитала: «Шартрез». Какой он сладкий! Как тепло ей стало после первой же рюмки, захотелось смеяться, шутить. Потом они ушли. Другие гости вдруг исчезли, а они со Смелковым куда-то спешили, спешили, словно за ними гнались. «Веся, она во всем виновата,— думала Лида.— Ей-то хорошо! А мне?» И вот она снова в автомобиле. Блуждая в хаосе пережитого, Лида не могла себе объяснить, почему она с первой и до последней минуты молчала, как немая... Только вскрикнула и словно упала в глубокий колодец.
«Что теперь будет?.. Придет мама... Нет!.. Я не могу жить! Не могу! Надо умереть!»
Лида вспомнила, как умерла героиня одного романа, случайно попавшего ей в руки. Та решила покончить с собой, потому что изменила мужу. Ночью она в одной рубашке, босая, вышла в сад, заваленный снегом. Ее нашли окоченевшей. Все плакали, жалели покойницу... И Лида поступит так же. Да, но теперь не зима. И она стала думать, как лучше расстаться с жизнью. Стрелять из револьвера она не умеет. Петля на веревке пугает ее. Броситься в воду? Но где? Кинуться под трамвай? Но он искромсает ее, разорвет на куски, и никто даже не узнает самоубийцу. Отрава? Да, отравиться, как та школьница, которая накупила хинина в нескольких аптеках.
Это решение успокоило Лиду.
Желание умереть заставило ее вспомнить всю прошлую жизнь. Ее ум, вчера еще беззаботный, и детская душа уже заглядывали в потусторонний мир, но здоровый, молодой организм, инстинктивная жажда простора звали к жизни. Как расстаться со всем, что любишь, к чему привыкла? А у нее столько привязанностей! Ей милы и София, и огромные магазины, и ее скромная комнатка, и даже гимназия. И, наконец, просто она хочет, жить! Да! Она пойдет к нему. Он не имеет права ее бросить. Она расскажет обо всем маме, и они вместе пойдут к военному министру, к самому царю. Но как рассказать об этом? Весь город узнает... А если Смелков не захочет на ней жениться? Конечно, не захочет. Кто женится на подобных ей?..
Ужас объял ее при мысли о том, что она уже не такая, как другие девушки. А ведь она еще совсем недавно презирала их, считала себя выше подруг. Как они будут злорадствовать!
Лида все думала и думала и, наконец, почувствовала себя мышонком, попавшимся в ловушку. Она не видела выхода; знала, что неоткуда ждать спасения. И вот она зарыдала.
Слезы катились по ее щекам, а вместе с ними выливалось и уходило все чистое, прекрасное, человеческое, детское, что было в ее душе.
Впервые она выпила полную чашу жизни. Но нектар испарился, и остался горький осадок, отравивший ей кровь.
«Расскажу маме... Пусть она меня убьет!»
— Мама! —в отчаянии вскрикнула она.
В комнату вошла Веся. Лида заплакала еще горше.
— Веся! Веся! Что мне делать?
— Глупенькая! Случилось то, что случается каждый день со многими. Не ты первая, не ты последняя. Не реви, а скорей одевайся. Что подумает твоя мать, когда застанет тебя в таком виде?
— Ну и пускай застанет! Я ей все расскажу! Не могу я...
— Ты с ума сошла!
— Боже мой! Как же я буду жить дальше?
— Да как и все прочие.— Веся присела на кровать.— Слушай, Лида, ты, наверное, воображаешь, будто с тобой случилось бог знает что... Миновали те времена, когда нас били камнями, когда мазали нам ворота дегтем.