– Это вы чье мнение высказываете? Не американского ли госдепартамента?
Это его предположение меня обидело и покоробило.
– Иван Иванович, – сказал я, – побойтесь бога. Неужели вы и ваши приближенные не можете себе представить, что обыкновенный гражданин нашей страны может сам, без всякого госдепа и совершенно бескорыстно, переживать за судьбу своей родины и народа, который достаточно настрадался и желает жить в мире, покое, без всяких катаклизмов и войн.
– А что говорит об этом сам народ?
– Народ, – говорю, – ничего не говорит. Он, как всегда, безмолвствует.
– Вот именно, – сказал он, – народ безмолвствует. А с безмолвствующим народом разве можно построить что-нибудь стоящее? Пытались с ним коммунизм построить, не получилось. Капитализм – тем более. Он только на то и способен, чтобы работать спустя рукава, воровать, пьянствовать, дебоширить, устраивать поножовщину. Право выбора его тяготит, он ждет всегда подсказки, за кого именно голосовать, и надеется, что за то, что нужным образом проголосует, ему что-нибудь дадут. А деньги, вы не поверите, я готов от них, сколько у меня их есть, отказаться и отдать народу, но он же их все равно пропьет, и опять у нас не будет ни больниц, ни дорог, и количество дураков не уменьшится. Нет, милостивый государь, с таким народом ничего путного не сделаешь, а как его сделать другим, я не знаю.
– А я знаю, – сказал я, сам удивляясь своему нахальству.
Он повернул ко мне клюв:
– Подскажите.
Я на всякий случай спросил:
– А вы не рассердитесь?
Он сказал «нет», и я, решив, что пусть будет, что будет, сказал главное:
– Я уже намекнул. Нужна революция!
– Революция? – переспросил он и щелкнул клювом.
– Да, – подтвердил я, – революция. Но не какая-нибудь страшная со стрельбой, кровью, грабежом и разбоем. Такая революция, знаете ли, хорошая, мягкая.
– Бархатная, что ли?
– Ну, бархатная, или вельветовая, или шелковая – важно не определение, а суть. Чтобы произошла революция в умах. Чтобы люди поняли, что они живут неправильно, и чтобы захотели жить правильно.
Так сказал я и затаил дыхание: что он ответит? Или ничего не ответит, а кликнет стражу. Даже думать о том, что станется со мной, тогда не хотелось. Но ответ его оказался для меня неожидан.
– Совершенно с вами согласен, – сказал он спокойно. – Но революция, это такое дело, в котором, вы сами знаете, без народа не обойтись. А наш народ, как мы уже выяснили, слишком терпелив и пассивен и, что с ним ни делай, безмолвствует. На мирную революцию он совсем не способен, а чтобы произвести революцию настоящую, его надо как-то сильно задеть, возбудить, обидеть и озлобить. Ему надо устроить очень плохую жизнь, чтобы он захотел жить хорошо.
– Так вот и сделайте это! – вскричал я. – Постарайтесь сделать жизнь еще хуже, чем есть.
– Легко сказать, – вздохнул он. – Разве вы не видите, что я стараюсь. Я много чего делаю, чтобы народ озлобить, но вы же видите, он незлобив и, тем более, необидчив. Все терпит, утешаясь тем, что раньше хуже было. И это правда. Раньше людей загоняли в колхозы, раскулачивали, расказачивали, раскорячивали, ссылали в Сибирь, морили голодом, сажали за колоски, расстреливали за анекдот. Но если даже таким образом не удалось вывести народ из себя, что же я один могу с ним сделать? Он слишком хороший. Добрый, доверчивый, терпеливый.
– Согласен, – говорю, – он хороший, он добрый, он доверчивый. Но неужели совсем невозможно его как-нибудь ущучить, сделать ему что-нибудь такое, чтобы он, проклятьем заклейменный, весь, как один, поднялся во гневе и пошел вперед заре навстречу с топорами, вилами и автоматом Калашникова?
– Да куда ж больше? – Перлигос горестно покачал клювом. – Мы уж и так все стараемся – и я, и дума, и правительство. – Принимаем антинародные законы, увеличиваем плату за ЖКХ, фальсифицируем результаты выборов, разгоняем мирные шествия, давим людей на остановках, запрещаем спасение сирот, уничтожаем природу, увеличиваем, с одной стороны, количество олигархов и, с другой стороны, число живущих за чертой бедности, объявляем войну, а народ все равно терпит и верит, что с ним иначе поступать нельзя. Что я еще могу сделать?
– Что-нибудь можете, – сказал я уверенно.
– Может, и вы могли бы? – спросил он, прищурясь.
– На вашем месте мог бы, – ответил я, не подумав и не предвидя, к каким последствиям приведет меня этот безумный ответ.
– На моем месте, – произнес он задумчиво. – Мое место – это управление огромным сложным государством. Вы думаете, вы могли бы справиться?
– А почему бы нет, – отвечаю я легкомысленно.
Это его явно рассердило.
– Что значит, почему бы нет? Для того, чтобы управлять таким государством, это же надо иметь особые способности.
– Да что вы говорите, – махнул я рукой, забыв, с кем общаюсь. – Да нашим государством какие только дураки, идиоты и параноики ни руководили, и ничего, справлялись.
