Акуша c некоторых пор говорит: «Нам, старик, надо переменить образ мыслей или валить отсюда, пока не поздно». Мысль, что надо валить, была популярной в семидесятые годы прошлого века и теперь вошла в более широкую моду. Тогда были еще какие-то надежды, что рухнет тогдашняя власть и наступит что-то хорошее. А наступил хаос. Из хаоса вылупилось, и немедленно, сегодняшнее неизвестно что и закрепилось на неизвестно какое время. И опять надо или бороться, или валить. Валить как-то не хочется, а бороться тем более. Тем более что неизвестно, с кем и за что. Раньше идеалисты боролись за народное счастье и надеялись, что народ их когда-то поймет и оценит. Народ было принято любить и уважать. Считалось, что он мудр, сам со временем во всем разберется. Со временем стало ясно, что народ — это большая масса людей, в общем довольно неумная, которая никогда ни в чем не разберется. В лучшем случае доверит разбирательство отдельным умным, которые свои умы направляют на то, чтобы оставить народ в дураках. Народ не знает никто, и сам он не знает, что он такое и чего бы хотел. Его можно настроить на что-то хорошее, но легче всего целиком склонить к чему угодно плохому. Один мудрый американец говорил, что можно долго обманывать немногих людей, можно недолго обманывать многих, но нельзя бесконечно обманывать всех. Он ошибался. Наша практика показала, что всех как раз можно обманывать без конца. Обманываемых можно было бы пожалеть, но они, обманываясь сами, готовы признать врагами тех, кто не поддается обману. У человека, который не верит лжи, предназначенной для народа, есть выбор из двух возможностей: 1) говорить, что он этой лжи не верит, и тем самым навлечь на себя гнев государства, а то и самого народа и 2) делать вид, что он всему этому верит, и самому лгать, что он этому верит, и если он будет так притворяться, то в конце концов станет таким же лжецом непритворным, как те, которые изначально лгали ему. Окуджава когда-то написал: «Дураком быть выгодно, но очень не хочется, умным быть хочется, но кончится битьем…» А по-моему, наоборот. Я знал людей, которые хотели быть дураками, но у них это не всегда получалось. Потому что были недостаточно умны. По-настоящему умен был тот, кто умел скрыть свой ум так, что действительно выглядел дураком. Но иногда скрывал так умело, что в конце концов становился дураком неподдельным.
— А я вот, знаете, — говорит Зинуля, — бывает, проснусь утром и думаю, почему тебе, Зинка, так повезло, что ты родилась не где-нибудь, а в России, в самой лучшей стране. Вы со мной согласны?
— А вы в других странах бывали?
— Была в Турции и Болгарии.
— И все?
— И хватит. Ничего хорошего там нет. А наша страна, это же какие просторы! Это поля, леса, реки, озера. На всем свете нет такой природы и нет такого народа. Вы со мной согласны?
— Я-то согласен, — сказал я. — Но был один человек, который считал иначе. Он сказал: «Догадал меня черт с умом и талантом родиться в России».
— И кто был этот дурак?
— Пушкин.
— Тогда извините, — просто сказала Зинуля, а я заснул.
И приснилось мне, что я Пушкин, сижу за компьютером, пишу про клеща и вдруг является Пущин и говорит мне:
— Сашок!
Я говорю:
— Чего?
— Слыхал, говорит, мы остров взяли.
— Какой остров?
— Большой.
— Очень большой?
— Больше не бывает.
Проснувшись, вижу, что никакого Пущина нет, я в машине, машина стоит, Зинуля танцует, хлопает в ладоши и в такт своему танцу выкрикивает: «Гренаша! Гренаша! Гренаша!» И Паша кричит: «Гренаша!» — и в такт своим крикам жмет на клаксон. Я стал думать, что за Гренаша? Гренада, что ли? Нет, они кричат: «Гренаша». Я смотрел то на одного, то на другого, перевел взгляд на Варвару, которая тоже смотрела на них с изумлением, а встретившись взглядом со мной, пожала плечами и показала мимикой, что сама к этому буйству не причастна. А эти продолжали беситься и выкрикивать: Гренаша! Тут Зинуля заметила, что я проснулся, кинулась ко мне с криком:
— Петр Ильич! Поздравляю! — крепко обняла меня и, не стесняясь присутствием Варвары, от всей души поцеловала в губы, да так смачно, что будь я чуть-чуть помоложе, ой, как бы я на это отреагировал, даже не могу вам сказать. Но тут я просто удивился, посмотрел на нее, ничего не соображая.
— Что? — говорю. — С чем? Опять колесо прокололи?
— Да какое там колесо, Петр Ильич! — закричала Зинуля. — Да, по мне, пусть они хоть все четыре проколются, но Гренландия наша!
Я говорю:
— Что-о?
Она мне:
— Остров Гренландия знаете?
— Слышал, — говорю. — Когда-то в школе учил. Большой остров, самый большой в мире, принадлежит Датскому королевству.
— Принадлежал. А теперь присоединился к России.
Я говорю:
— Опять бред? Симптом боррелиоза или энцефалита?
— Точно, — подтвердила Варвара, — у всей страны энцефалит и воспаление мозга.
— Может, это и так, — согласилась Зинуля, — но Гренландия наша.
