— Это вы в том смысле, что раз вы человек, то имеете право есть кого-то, а он не имеет. А где это, в каком же законе это написано? В Конституции или, может быть, в какой-нибудь декларации о правах насекомых? И что это за представление, что вы человек, а он для вас всего-навсего насекомое? А вам не приходит в голову, что если для вас он всего-навсего насекомое, то вы для него всего-навсего запас пищи. Это вы начитались всего, наслушались всяких возвышенных глупостей и воображаете, что человек — это звучит гордо. Человек создан для счастья, как птица для полета. Что это значит? Это же глупость какая-то.
Надеясь, что доктор в конце концов как-то поможет мне, я деликатно напомнил, что слова, процитированные им, произнес когда-то знаменитый писатель.
— Ну и что, что знаменитый, ну и что, что писатель? Да эти знаменитые писатели иной раз такое несут, что, как говорится, хоть стой, хоть падай. Ну что это значит: человек создан для счастья, как птица для полета? Так же можно сказать: человек создан для счастья, как рыба для плавания. Или как курица для несения яиц. Или… — Он радостно подмигнул мне и еще раз переиначил высказывание Владимира Короленко каким-то таким тоном… — не знаю, как точнее сказать… Человек создан для счастья, как клещ для залезания под кожу.
Ему самому его шутка показалась такой смешной, что он затрясся от смеха, и смех его был похож то на лягушачье кваканье, то на собачье повизгивание, при этом он призывно смотрел мне в глаза, как бы приглашая разделить с ним его веселье. Мне было совсем не весело, однако из вежливости… куда мне было деваться… я же от него зависел… я ему подхихикнул, но у меня получилось как-то неискренне, фальшиво, и, когда он наконец успокоился, я все же решил напомнить ему о цели своего визита, а перед тем, естественно, польстил ему весьма неуклюже.
— У вас, доктор, — сказал я, — такое замечательное чувство юмора. Но, извините, что я все о своем. Этот клещ, какой бы он ни был хороший, не я же в него влез, а он в меня, и мешает мне жить.
— Опять за рыбу гроши, — тяжело вздохнул доктор. — Ну да, он мешает вам жить. Мешает, мешает, — повторил он нараспев. И вдруг оживился: — Но вы знаете что. Мы ведь все кому-то чем-то мешаем. Он вам мешает, а вы — ему мешаете. Он, может быть, наконец достиг того, о чем всю жизнь свою клещиную мечтал. Он жил в лесу, ветреном, мокром, холодном, и питался неизвестно чем. Теперь ему выпало коротко счастье пожить там, где тепло, уютно, сытно, а вы хотите его оттуда вытащить. Потому, что он вам мешает. Но если взять ваше человеческое как бы общество, так ведь вы тоже друг другу мешаете. Вот вы, предположим. У вас в издательстве книжки выходят, а у другого писателя — не выходят. Хотя он, может быть, и не хуже вас.
— Ну да, — усомнился я, — не хуже. Кто это не хуже?
— Ну, допустим, немножко хуже. Но немножко хуже, на какой-то, может быть, скажем, микрон. Но вас печатают, а его нет. И не потому, что он хуже, а потому, что вы уже, как говорится, площадку заняли. Издатель не может печатать всех, и он выбирает некоторых. Вот вас выбрал, а тому, который немного хуже, места не осталось. Хотя он хуже чуть-чуть, на самую малость, и если б не вы, то издатель, возможно, заметил бы и его. И он, хотя он немного похуже вас, стал бы в глазах издателя немного получше тех, кто немного хуже его. Мы все кому-то мешаем. Я мешаю тем в нашем ведомстве, кто немного ниже меня, а мне, между нами говоря, главный наш — ух как мешает, вы и представить себе не можете. Уже давно достиг пенсионного возраста, а не уходит. Два инсульта было, а не умирает. Когда говорит — то будто каша во рту, при ходьбе ногу волочит, а в кресло свое вцепился, извините, как клещ, и никак его не оторвешь. Так вот мне-то что делать? Тоже кислород ему перекрыть, как вы этому несчастному насекомому своему хотите? Утопить его в постном масле? Тоже выковыривать каким-то образом? Другой бы на моем месте… Но я, как видите, этого не делаю. Он мне мешает, а я ничего, терплю.
Мне было неудобно с ним спорить, но и не возразить я не мог.
— Ну, вы, доктор, — сказал я, — извините, сравнили! Ваш главный — он, какой-никакой, может быть, не лучше вас, а возможно, и хуже, тем более что ногу волочит и каша во рту, но он все-таки человек, а во мне сидит насекомое. Мелкое, ничтожное, гнусное. Отвратительная…
Пока я произносил эти эпитеты, его лицо, к моему удивлению, наливалось кровью, а глаза как будто выкатились из орбит и выражали такую злобу, что мне стало не по себе, и я решил закончить свою тираду. У меня в запасе было еще несколько относящихся к клещу негативных эпитетов, но, глядя на лицо собеседника, я испугался, что дошел до некоего предела, и почел за благо завершить предложение словами:
— …отвратительная козявка.
