Вынул и протянул ей ржавые ножницы. Катена не раздумывала, выбрала самые длинные пряди волос и отрезала. Этот тип схватил их, вдохнул их запах и от удовольствия призакрыл глаза. Положил их в карман пиджака и отдал ей книгу.
Катена вернулась в дом, не заботясь о том, что ее отругают за безобразие, в которое она превратила свою голову, и рассмотрела прекрасный том:
Она легла на кровать и принялась читать. С тех пор Катена не отрывалась от этих историй, днями и неделями думала о доблестной Брадаманте и о красавице Дораличе, она была сбежавшей Анджеликой и Изабеллой, умоляющей пронзить ее сердце копьем, но больше всех она любила его – паладина, сына Оттона, английского короля, ибо тайная мечта любой неприкаянной души – отправиться в царство луны и строить там несбыточные планы, но главное – узнать, что́ безнадежно потеряно и что́ понапрасну ищешь каждый день.
Отец мой, напротив, прекрасно знал, чего он ищет, и когда однажды, много лет спустя, моя мать пришла к нему на перерабатывающий комбинат, в начале ночной смены, с пожелтевшей книгой «Избирательное сродство» в руках и протянула ее под завывание ветра, пробегавшего по страницам, как по крыльям ветряной мельницы, и сообщила ему, что он вскоре станет моим отцом, поэтому не забудь, что и ты был сыном, добавила она, прижалась к нему и поцеловала в лоб, и у отца увлажнились глаза… ты будешь отцом и сыном. Она запрокинула голову и долго смотрела на луну, чувствуя, как в ее венах прочно срастаются избранные химические элементы.
Следуя сложившемуся у нас обычаю давать потомству эксцентричные имена, мать предложила назвать ребенка – если будет мальчик – именем Астольфо, как героя книжек, добавила она напористо, и Вито подумал, что и Горио тоже странное книжное имя, как и многочисленные другие, украшавшие Тимпамару, и не все ли равно, а Катена для пущей важности прочитала ему наизусть отрывок про луну.
– Как звали отца Астольфо?
– Не помню, но он был английский король.
Этого было достаточно.
Неделя началась с появления Исайи Караманте. Он пришел на кладбище и разыскивал меня.
Я наблюдал, как рабочие заделывают обвалившуюся часть стены. Он увидел меня издали и знаком попросил подойти.
– Я принес библиотечные книги, – сказал он, показывая пакет.
– Пойдемте.
Он вошел за мной в подсобку.
– Если не трудно, поставьте в тот угол.
Караманте поставил пакет, поправил черный ремень от сумки, сползавший с плеча, и подошел к моему столику.
– Думаю, что настал момент истины…
– Я тоже думаю, что могу вам открыться.
Вокруг стояли табуретки.
– Я тоже верю в мертвых, – сказал он, опуская на пол свою увесистую сумку. Открыл ее и подозвал меня посмотреть.
– Я вам больше скажу, я верю в их голоса.
Внутри был аппарат размером в сумку, с бобинами, напоминавший то ли магнитофон, то ли проектор.
– Я знаю, вы сочтете меня сумасшедшим, но уверяю вас, я в здравом уме. Вы когда-нибудь слышали о метафонии?
– Нет.
– Не будем мешкать, пойдемте, расскажу по дороге. Знаете какое-нибудь место, куда можно пойти?
Я направился к могиле Эммы.
– На своем профессиональном языке мы называем это явление «инструментальной транскоммуникацией». В нескольких словах, это способ, позволяющий с помощью радио и записывающей аппаратуры уловить голоса, слова и фразы, которые произносят бесплотные обитатели потустороннего мира.
– То есть вы хотите сказать, что действительно…
– Да, с помощью этого инструмента я слушаю и записываю голоса мертвых.
Я не удивился, мне даже показалось, будто я услышал нечто заурядное, всем известную истину.
– Как это? Объясните.
– Нет ничего проще. Делаешь запись, а потом ее прослушиваешь, стараясь различить человеческие голоса среди посторонних шумов. Разумеется, существуют и другие способы, многие, например, используют низкие радиочастоты, но я предпочитаю свой метод. Вам известно, что даже великий Томас Эдисон пытался придумать аппарат для разговоров с загробным миром?
Рассказывая, Исайя Караманте перекручивал бобины, нажимал на кнопки и выключатели.
– Вот я уже десять лет езжу по миру и собираю голоса.
– Стало быть, есть плоды?
Он улыбнулся:
– Иначе я не стал бы попусту тратить время.
Мы подошли к могиле Эммы.
– Сейчас увидите, – сказал он и опустил на землю сумку.
Взял микрофон, напоминавший страусиную шею, и вставил его в гнездо записывающего аппарата.
– Выходит, все это время на кладбище вы записывали голоса?
– Двадцать часов чистых записей, а если для точности – двадцать часов и шестнадцать секунд.
– Голосов?
– Да. Весьма и весьма интересных.
Мне захотелось их послушать, он прочел мою мысль.
– Я дам вам послушать. Убедитесь, что это отнюдь не фантазии.
Он поднялся:
– Можем безбоязненно оставить все здесь?
– Здесь никто и никогда не проходит.
– Отлично. Может, пройдемся, пока идет запись?
Мы прогуливались не спеша, шли куда несли ноги.
– Срабатывает каждый раз?
