И, помня, что в этом магазине осталось четыре или пять патронов, потянулся за новым. В этот момент безногий бросился на него.
Судя по ручному хронометру, миновал час Ворона, а посмотреть по сторонам – ночь себе и ночь. Скорее всего, с моря нагнало тучи, тут бывает так, что весь день простоит тёмный, как поздние сумерки: не поверить, что день. Правда, случается эта тьма дневная преимущественно поздней осенью и ранней весной…
Две недели они отсыпались, отъедались, лечились, кому это требовалось – и постепенно примирялись с новым положением вещей. Охрана лагеря вела себя мягко, можно сказать, приветливо. Оружия экс-легионерам (а почему, собственно, «экс»?) так до сих пор и не выдали, но пообещали, что на позициях будет всё, и в изобилии.
Из тех, кто согласился продолжить службу, рядовых бойцов набралось примерно на пехотный батальон, офицеров хватало тоже, а вот сержантов можно было пересчитать по пальцам. Майор Ибрагимов, умница и интеллигент, умеющий это прекрасно скрывать и притворяться чугунным солдафоном, занят был тем, что по какой-то до предела спрессованной методике этих сержантов готовил.
Наниматели трясли мошной. Не то чтобы интенсивно, но заметно. Единственно, чего они не хотели делать, это повышать «гробовые» страховки – что, понятное дело, настораживало.
Кстати, Стриженову опять – без шума, без объяснений, извинений и прочего, – заполнили не полковничью, а генерал-полковничью ведомость. Ему ни слова, и он ни слова. Этакая вот взаимная вежливость…
Справа и слева тянулись пожатые поля, и на обильно просыпанном зерне пировали местные дрозды и грачи – крупные, серые. В темноте они почти сливались с землёй, и шевеление их на поле напоминало шевеление крыс в погребе.
Полковнику предоставили бричку, запряжённую двумя здоровенными мулами, сзади похожими на рысящих бегемотов. Всё на этой проклятой планете было здоровенным, коренастым, медленным, тяжёлым, основательным. И бричка напоминала скорее не повозку, а орудийный лафет…
Отставить похоронные настроения!
Есть отставить похоронные настроения.
Полковник пошевелился. По-прежнему было холодно и жарко одновременно; это угнетало. Он знал, что так будет, в лучшем случае, весь день. Если не навернёт повторным приступом… И всё-таки надо было изредка двигаться, не давать телу застревать в позе смертельно больного.
Док Урванцев тут же дёрнулся на помощь с одной стороны, Дупак – с другой.
– Сидите, – сказал полковник. – Разомну ноги.
Он сдвинул с себя тяжёлую шкуру-покрывало, провёл рукой по застёжкам бушлата, защёлкнул на пузе пряжку ремня. Потом взялся за медный поручень и встал. Урванцев протянул руку, чтобы помочь, полковник стегнул его взглядом: я ведь сказал, сиди!.. Встал на подножку, утвердился, потом шагнул на медленно ползущую внизу дорогу. Левой… левой… раз-два-три…
Нормально.
Будем жить.
Дорога впереди загибалась вправо, к угадываемой за жидкой рощицей деревне. А сама дорога угадывалась по молчаливой мягкой змее ползущего всё куда-то вперёд и вперёд сбитого с толку войска.
Наверное, уже сегодня вечером вчерашним врагам придётся идти в бой бок о бок. Это не первый случай в истории войн и не последний, но всё равно неприятно. Вроде бы всё по-настоящему у нас было…
К врагу привязываешься, подумал полковник.
С другой стороны, почему бы не посчитать, например, что некоторая часть противника просто перешла на твою сторону? А враг… ну, каким он был, таким он и остался…
Он покрутил эту мысль по всякому и решил, что так оно будет ближе к истине.
Левой… левой… раз-два-три…
…Итак, случилось то, о чём в штабе Легиона теоретизировали последнюю пару лет. И натеоретизировали, сволочи. У чапов появился сильный лидер. Вождь. Без трёх минут Чингиз-хан. У него своя религиозно-философская концепция, свои взгляды на государство – а главное, какое-то запредельное, неописуемое умение манипулировать людьми. Привлекать их на свою сторону. Нет, не привлекать, это недостаточно сильное слово. Поглощать их. Превращать в… в чёрт знает что…
Кое-какие карты легли рубашками вверх; например, выяснилось, что киносъёмка на Тироне уже в ходу. Полковник не стал спрашивать, откуда взялись камеры, плёнка и прочее. Наверное, ему охотно сказали бы и это, да только речь шла о более важных вещах, а потому не хотелось отвлекаться на частности.
Кадры, тайком снятые в лагере Чихо, оставляли впечатление жуткое и в этой жути даже завораживающе-прекрасное…
Он провёл рукой по лбу: и стереть противный липкий пот, и отогнать воспоминания. Думать надо было о более насущном и близком.
