Пазинька вырастала и довольна была своею участью. Утрудясь от присмотра целый день за булочницами, пахтаньем масла, прачками, поломойками, она вечером была свободна и занималась чтением книг, тихонько доставляемых ей «господиновою», женою священника «из библиотеки отца Алексия Немутнянского», как надписано было на каждой книге. Сначала дружеская услуга «господиновой» не доставляла никакого удовольствия Пазиньке, потому что приносимые книги были: «Баумейстерова логика»[285], «Грамматика Ломоносова»[286], «Риторика Рижского»[287], но наконец «матушка» восхитила Пазиньку, сообщив ей «Памелу»[288]. Дело пошло в ход. Пазинька, живя в доме Опецковских, училась между прочим и русской грамоте. Мирошка в малолетстве был любимцем Осипа Прокоповича Опецковского и, по примеченной в нем быстроте ума, изучен читать бегло и писать четко. Вырастая, он распился и расшалился, то и сослан на конюшню. Когда учредилось в доме Опецковских ученое заведение и как m-me Torchon по какому-то случаю узнала, что Мирошка бегло читает, то и предложила взять его с конюшни и определить к ней в помощники «по части русской литературы», так она изъяснялась. Вот Мирошка и учил барышень читать «по-российски». Между прочим, и Пазинька училась у него и довольно успела. Езоповы басни она уже читала по верхам, не складывая слов.
Езоповы-то басни и приохотили Пазиньку к чтению. Живя дома, она скучала без книг, пока «господинова» не помогла ее горю. «Памела» была прочитана в третий раз, а сколько было пролито слез Пазинькою при чтении сей трогательной повести, об этом знала ее спальная подушка. И точно, в третий раз перечитывая эту усладительную повесть, Пазинька плакала более, нежели при первоначальном чтении, потому что за третьим разом она уже свободнее разбирала и ясно понимала неудобно до того разбираемые и понимаемые ею слова. Узнала бы маменька Пазинькина о ночных ее чтениях – боже храни! – досталось бы ей, книгам, а всего более этим господам, что сочиняют книги!.. Но она этого никогда не знала, к спокойствию дочери.
Со временем Пазинька подружилась с дочерьми одного из соседей своих, и завелася с ними постоянная связь. Соседки присылали ей, и все секретно от матери, «новейшие» (так они в 1835 году разумели) книги: «Матери-соперницы», «Альфонсину», «I и III книжки Матильды», «Каролину Лихтвильд» и несколько подобных им, некоторые вполне, а другие разбитые в частях. Пазиньке нужды нет, вполне ли история или в отрывках; она преусердно перечитывала каждую по три раза и плакала много уже и при первоначальном чтении, потому что попривыкла бегло разбирать и ясно понимать написанное.
Из этих-то книг и из рассказов по временам приезжавших к ней подруг Пазинька знала свет и людей. Сама же родителями не была вывозима в него, т. е. ни на ярмарку в Ромны, ни в губернский город. Так она достигла семнадцатилетнего возраста.
Фенна Степановна, подобно всем знакомым ей матерям, с четырнадцатилетнего возраста дочери своей отобрала самые большие сундуки и начала наполнять их всем возможным, то из домашнего произведения, то покупая у разносчиков, все это в приданое дочери. Сундуки наполнялись, и дочка росла. С пятнадцати лет ее мать начала тайно ожидать женихов, но не смела и сама предаться такой утешительной мысли. Но когда уже Пазиньке исполнилось полных законных шестнадцать лет, тут Фенна Степановна в каждом приезжающем молодом человеке видела жениха, а в пожилом свата: хлопотала о роскошном столе, приказывала подавать к обеду лучших наливок и, незаметно подходя к Кириллу Петровичу, шептала ему:
– Приласкайте, душечка, гостя, мне он очень нравится.
Но когда гость уезжал, не сделав никакого намека, не поглядев на разряженную и тут же скромно и молчаливо сидевшую Пазиньку, то Фенна Степановна, проводив его, предавалась какому-то унынию и почасту вздыхала.
Кирилл Петрович, разбивши в пух карлистов и оставя чтение «Московских ведомостей» – без того он их не оставлял, пока не начитывал победы христиносов, – приходил к Фенне Степановне и, видя ее горюющую, спрашивал:
– Чего вы это, маточка, так задумчивы и часто вздыхаете?
– Ничего, душечка, так. Ох-ох-ох!
– Не прочитать ли вам статьи, как знатно христиносы разбили карлистов? Вам веселее будет.
– Бог с ними. Я бы и вам не советовала заниматься так много кровопролитием. Было время, теперь пора бы и ускромиться.
Кирилл Петрович, досадуя втайне за такое хладнокровие жены к важнейшим происшествиям в Европе, уходил к себе и в отраду выкладывал на «счетах», сколько из бывших в сражении карлистов за убитыми осталось живых.
В один день Кирилл Петрович, запершись на крючок в своем «кабинете» и читая об испанских делах, нашел, что у христиносов опять новый главнокомандующий и, по обыкновению, престранной фамилии. Он, оставя чтение, начал, ходя по комнате, твердить эту мудреную фамилию генерала, как тут и Фенна Степановна стучит в дверь и кричит:
– А отоприте, душечка, на час.
Кир. Петр. (
