— Довольно, — остановил его Литта, — довольно!.. Теперь я понимаю… все понял.
— Так вот я и думаю, как бы это все вашему сиятельству рассказать, потому что дело здесь не совсем чистое выходит… ну и пошел.
Литта закрыл руками лицо.
«Гадость-то людская, — подумал он, — гадость-то!.. А ведь вот, однако ж, совсем чужой человек пришел — предупреждает. Как это все сплетается!»
Теперь он знал, по крайней мере, какую новую клевету взводили на него. И в эту минуту ему показалось, что это было уже слишком много, что почти сверхчеловеческие силы восстали против него и что ему уже не выправиться теперь, не выпутаться.
— Но как же это ты пешком пришел? Откуда же ты меня-то знаешь? — спросил немного погодя граф Литта.
— А конюха Дмитрия забыли? Батюшка, ваше сиятельство, из-за вас я человеком стал, — век я не забуду… к больному не побрезговали прийти, а то бы погибать мне, как собаке! — И Дмитрий стер рукавом навернувшиеся у него слезы, стараясь сделать это незаметно.
С погодой происходило между тем что-то странное. В самых последних числах сентября разразилась гроза над Петербургом, и в народе говорили, что такое необычное явление не предвещает ничего доброго. В октябре метеор упал за каретой государыни. Снег выпал, и морозы завернули быстро. Все ожидали почему-то тревожной, беспокойной зимы.
К началу ноября императрица, видимо, чувствовала себя нехорошо и даже не скрывала этого. Причиной тому были, как ходил слух, неудача с браком великой княжны Александры Павловны и отказ шведского короля, сильно подействовавший на самолюбие императрицы Екатерины.
Государыня изменила свои привычки. По воскресеньям не выходила к обедне, оставалась вечером в своей спальне, и обыкновенно проводившие у нее конец дня великий князь Александр с супругою не были приглашаемы в последнее время. С докладами она принимала лишь самых близких лиц.
Четвертого ноября Зубов вошел к ней и поразился болезненным, усталым видом государыни. Она сидела в кресле у своего столика. Он с беспокойством, внимательно и пытливо остановил на ней взгляд.
— Ну, что смотришь? — спросила она. — Что? Изменилась я?
— Нет, напротив, — поспешил успокоить ее Зубов, — если и изменились, то к лучшему… Напротив, сегодня у вас вид гораздо лучше! — солгал он.
Государыня вздохнула и, как бы желая доказать, что ей действительно лучше, и подбадриваясь, показала ему на стул против себя, а затем проговорила:
— Ну, покажи, что у тебя там?
Она, согласно своему правилу, что «нельзя прожить ни одного дня без того, чтобы не писать», уже занималась сегодня утром составлением сенатского устава — работою, которой предавалась в последнее время.
— Что, много бумаг? — спросила она опять, надевая очки, пока Зубов усаживался на стул и раскрывал папку с делами.
— Нет, ваше величество, немного, — ответил он и начал докладывать, наученный, почти как канарейка с дудочки, Грибовским.
Принявшись за дела, Екатерина как бы оживилась и забыла свое недомогание.
— А ты знаешь, — вдруг остановилась она, — сегодня в моей комнате часы остановились… это в первый раз в жизни.
Зубов опять с тревогой поглядел на нее и, подождав минуту, продолжал доклад, привыкнув уже к этим посторонним замечаниям, которые иногда государыня имела привычку делать. У нее была удивительная способность думать иногда зараз о нескольких самых разнородных предметах, почему-нибудь интересовавших ее.
— Вот тут есть одно дело, — говорил Зубов, — не совсем приятное… о графе Литте, мальтийском моряке.
Государыня слегка поморщилась.
— Он должен представить свои верительные грамоты, — сказала она, — он назначен послом державного ордена Мальты при нашем дворе… Нужно было бы назначить аудиенцию… Только не теперь… Теперь я не могу делать прием… Погодя немного… Мне что-то неможется, а вот, Бог даст, пройдет.
— Едва ли, ваше величество, придется вручить ему свои грамоты, — подхватил Зубов, — он недостоин этого… Об этом я и хотел доложить.
— Как недостоин? — переспросила Екатерина.
— Много за ним грехов, — улыбнулся Зубов, как будто сам он симпатизировал Литте, но любовь к истине заставляла его говорить правду. — Прежде всего, он, как мальтийский рыцарь, должен быть связан обетом…
— Да, они дают почти монашеские обеты, — подтвердила Екатерина. — А как это странно, однако, как это не вяжется с нашими понятиями, с родным нам православием!
Зубов боялся богословских вопросов, в которых был не тверд, а потому поспешил вернуть разговор снова к Литте и продолжал:
— И между тем он не держит своего обета… Тут есть жалоба и просьба одной баронессы о ее переписке с графом Литтой. Уехав в Гатчину, он увез и ее письма, и мы не можем их получить… Положим, это еще не большая беда, но, во всяком случае, это показывает, каков он человек… Распоряжение о том, чтобы отобрать эти письма, разумеется, было сделано, при этом, кстати, оказались еще другие подозрения… И вот то, что оправдалось на деле, вышло гораздо серьезнее. У него оказалась весьма подозрительная переписка с Польшей…
— Неужели? — проговорила императрица.
