На протяжении всех семи часов Вера и Андрей не обменялись и пятью десятками слов. Даже во время краткого двадцатиминутного перерыва на скромный обед в библиотечной столовой женщина была молчалива и задумчива, а мужчина не решался мешать ее раздумьям каким-либо разговором. Лишь в те минуты, когда Вера Яновна делала во время просмотров архивов паузы, чтобы записать что-то в свой блокнот, Андрей Петрович бросал любопытные взгляды на ее профиль, чувствуя, как эта молодая женщина становится ближе, как приятно ему смотреть на характерные подрагивания крыльев её носика и губ, как на секунду вспыхивали глаза Снежной Королевы. А может, без "с" - Нежной Королевы?
В 17:00 парочка вышла из библиотеки и, выпив по чашечке кофе на улице Св. Марка, направилась в сторону Бастиона Св. Андрея. По пути они рассчитывали хотя бы на час попасть в музей изящных искусств. У неё раздался звонок на сотовом. Тревожный взгляд, что она бросила на Андрея, выдал ее мысли: хоть бы не Ричард. Но мигом просветлевшее лицо и восклицание "Привет, бабуля" успокоили мужчину, и он вежливо отошел в сторонку, не мешая разговору. Пару раз, лукаво улыбаясь, она взглянула на Андрея и нарочито громко произнесла: "Вот он здесь рядом, мы гуляем. С ним все в порядке. И Иришка звонила. Всё хорошо. Отдыхает в Италии".
В музей они все-таки опоздали. Им удалось лишь посидеть на скамье во внутреннем дворике музея. Типичный закрытый атриум, внутренний двор древнеримского палаццо. Нетипичным было лишь то, что перед ними была расположена скульптура Чехова! В человеческий рост, сидящий в наглухо застегнутой шинели, с мертвой чайкой в руке.
У Андрея защемило сердце: кусочек России, и где, в такой дали, в совершенно неожиданном месте! Лицо Чехова, по обыкновению, грустное. Таким стало и лицо Андрея Петровича. Эта милая усадьба, и Мария Родиславовна, тоже грустная. Но не лицо Чехова притягивало взгляд! Взгляд приковала мертвая чайка...
- Ты чего скис, дорогой мой? Я с тобой разговариваю, а ты не реагируешь... - Вера внимательно посмотрела на мужчину, - тебе привет от бабули. Сердечный. Весьма.
Она продолжала вглядываться в лицо Андрея.
- Да, спасибо.
- Хм, "спасибо". О тебе все больше, между прочим, расспрашивала. Коварный ты тип, фельдмаршал!
- Ерунда, - вновь рассеяно ответил он.
- Нет, нет, давай чуть поболтаем. Любишь ты ускользать от гендерных вопросов.
- Я боюсь пошлости, нечаянной. Как вот он, - мужчина указал на памятник.
Вера не обратила внимания на его слова и продолжила:
- Я понимаю: такие яркие мужчины...
- Я не яркий.
- ...интересные и глубокие мужчины должны нравиться, у бабули все перегорело и ты для нее среди лучших образов из памяти. А вот почему у тебя "наглухо застегнута шинель" как у этого Чехова?
- Неправда. Я люблю женщин, - улыбнулся наконец-то Андрей Петрович, - точнее, меня бодрят и вдохновляют их, скажем так, добросердечные проявления в мой адрес.
- Это-то ясно. Всем мужикам не старше ста нравятся молодые женщины,особенно двадцатилетние. Я не об этом...
- Не хитри, "жёнушка". Я понимаю, что тебя интересует. Отвечаю: следуя строгим математическим законам, сорокалетние женщины в два раза привлекательнее для мужчин моего возраста, чем восьмидесятилетние.
- Это ты хитришь! - уже совсем обидчиво проговорила женщина. Хотя, может быть, не обидчиво, а просто капризно, по-женски.
- Ты очень красивая и необыкновенная женщина, - тихо и серьезно сказал мужчина, но тут же лукаво добавил, - тем более: сорок- среднее геометрическое из 20 и 80.
- Спасибо! - как будто освободившись от груза неизвестности весело воскликнула Вера, - что ты хотел мне рассказать о нем? - она указала на Антона Павловича.
- Да, собственно, я уже сказал. Он не любил и очень боялся банальностей. И в искусстве, и в отношениях с женщинами. Он бы, например, вместо тех слов, что я сказал тебе, скромно заметил (как у него было с Ликой): "Приезжайте, крыжовник уже поспел".
- Очень поэтично и вдохновенно! Любая вспыхнет страстью и полетит! Не верю! - Вера вдруг снова раздражилась, - ему следовало хотя бы поднять руки навстречу парящей к нему чайки, а не скорбеть над ее мертвым телом.
Андрей задумался: "Может быть, может...Часто пошлостью оплачивается открытие глубин чувственности, не умещающихся в голове обывателя. Ведь пошлость - не о чем ты думаешь и пишешь, а как ты это умеешь делать. И тут уйти от пошлости может помочь или высочайшее умение чувствовать меру, или отрешенность и от "великого", и от "низменного". Толстой усматривал пошлость в трагедиях Шекспира, а некая креативная дамочка усматривает пошлость в поведении мужа-ревнивца в "Крейцеровой сонате". А уж если о чувственности пишут не Толстой или Набоков..."
- Ты что, опять думаешь о своем "крыжовнике"? - злилась женщина, - поверь женщине среднегеометрического возраста: в таких раздумьях "крыжовник" не созреет никогда, а созреет - птицы склюют! Совсем чужие!
- Наверное... непременно склюют... - промямлил мужчина.
