Под таким напором Велебран попятился, подошва башмака скользнула, нога сорвалась с края площадки на склон, покрытый влажной прошлогодней травой. Потеряв равновесие, Велебран упал на колени и так съехал на пару саженей вниз.
Сигват прыгнул за ним, занося меч в последний раз. Удар сверху обладал сокрушительной силой, и отразить его очень трудно; и так занимая неустойчивое положение на довольно крутом склоне, Велебран не имел почти никакой надежды выдержать направленный сверху мощный удар и неизбежно был бы зарублен и опрокинут.
В один голос вскрикнули от ужаса внизу зрители, но никто из бойцов этого не услышал.
Широко размахнувшись, Сигват ударил, метя в плечо над правой ключицей. Он уже почти видел, как брызжут во все стороны звенья кольчуги и алые капли крови, уже подался вперед, чтобы пнуть раненого в лицо, опрокинуть и швырнуть вниз по склону, уже ширилась грудь, готовясь издать дикий победный вопль…
Велебран поймал лезвие на край своего порядком измочаленного щита. Удар был таким сильным, что напрочь отрубил часть доски и прошелся по кольчуге на груди. Не понимая, ранен он или нет, Велебран рубанул в ответ, не примериваясь, снизу вверх от поясницы, и попал по опорной ноге Сигвата, на ладонь ниже колена. Кровь брызнула прямо ему в лицо, оросила шлем и шею.
Стоя выше по склону, Сигват имел немалое преимущество, но это же положение делало его уязвимым: он всем весом вынужденно опирался только на одну ногу. Ту самую, которую Велебран подрубил. Нога подломилась, и Сигват неловко сел на землю. Его глаза в прорезях шлема были вытаращены, рот широко раскрыт. И в этот распахнутый рот, обрамленный заплетенной в косички светлой бородой, как носили все мужчины в семье, Велеб всадил конец своего меча – таким движением, будто колол копьем. Рейнское лезвие прошло через язык, пробило гортань, шейные позвонки и остановилось, лишь упершись в бармицу.
Тело от толчка опрокинулось на спину. Велебран с трудом поднялся, постоял, переводя дух, потом уперся коленом в грудь Сигвата и вытащил клинок, накрепко засевший в шейных позвонках. Изо рта покойного выплеснулась кровь, заливая бороду и растекаясь по жухлой траве на кургане.
Велебран поднял меч к лицу и осторожно провел языком по плоскости своего клинка, слизывая кровь врага и перенимая его силу – свою главную добычу, которая могла быть взята только им самим. Потом выпустил разбитый щит и разжал пальцы мертвеца, все еще сомкнутые на рукояти меча. «Корляг» у Сигвата был хороший – нарядный, с полосами серебра и меди на крестовине и треугольном навершии.
С двумя мечами в руках Велеб вновь поднялся на площадку и встал на вершине, единственный живой перед идолом Волха, один между богами и людьми. Кольчуга на его груди была повреждена, часть колечек разрублена и окрашена кровью. Издали оставалось неясно, насколько рана тяжела; иным из словен, непривычным к таким зрелищам, мерещилось, что он тоже мертв, но почему-то не падает. Кровь залила лицо его, шлем и плечи – словно он прошелся под кровавым дождем. От жути пробирала дрожь. Будто сам древний Волх, пробужденный потоком жертвенной крови, вдруг выбрался из могилы в белый свет, во всем цвете своей пугающей бессмертной мощи…
Велебран постоял так несколько ударов сердца, полной грудью вдыхая весенний ветер с запахом сырой земли и прелых трав. А потом, сойдя с грани между жизнью и смертью, стал неторопливо спускаться по тому же склону, по которому раньше взошел.
Внизу разливалось море потрясенных лиц, но стояла тишина. Люди молчали, не в силах опомниться после увиденного.
Когда лодья подошла к причалу Хольмгарда, Мальфрид уже ждала там. На ее голову был накинут положенный темный платок «полупокойницы», но никакой обычай не мог удержать ее в углу, где она чуть не умирала от волнения и тревоги. Давно перевалило за полдень, но она стояла бы здесь до ночи, если бы понадобилось. Большая часть мужчин Хольмгарда уехала в Перынь, но и женщины, отрываясь от дел, нередко вглядывались в серо-голубую даль Волхова.
Время тянулось для Мальфрид невыносимо долго. Благодаря общей памяти о Киеве Велебран был ей почти так же близок, как родичи, да сам он за время знакомства внушил ей только уважительные и теплые чувства. Если бы он погиб, она горевала бы по нему не меньше, чем из-за поражения и необходимости признать Сигвата повелителем Гардов.
Но вот лодья появилась на реке, и Мальфрид еще издалека увидела между головами сидящих в ней мужчин потертую синюю шапку Велебрана. Шапка была далеко не новая, но он говорил, что она у него особо удачливая и на ней великое благословение. Сидя спиной к носу лодьи, держался он как здоровый, и Мальфрид понадеялась, что он невредим. От облегчения ослабели ноги, и вот сейчас ей захотелось заплакать. Слава богам, что Велебран жив. Если бы он вышел биться за их наследие и погиб, смерть его легла бы тяжким бременем на совесть каждого из потомков Сванхейд и вечной раной жгла бы сердце.
