Вдруг я начала понимать, что в песне что-то изменилось — и продолжает меняться. Она сделалась сложнее, проникновеннее, и теперь в ней чувствовались горести и боль — там, где прежде были лишь радость и восхищение. Мне казалось, словно... нет, не знаю, как описать. Закрыв глаза, я прислушивалась к собственному пению, и голос, звучавший в моем разуме, увлекал меня туда, где я вовсе не ожидала очутиться. Мелодия была все той же, но теперь она казалась еще более яркой, живой. Она была глубже, разнообразнее и теперь куда больше походила на настоящую, истинную. Я привнесла в нее все, что с нами произошло с тех пор, затрагивая и скорбь Вариена, и свою собственную печаль, вплетала в песню все новые мотивы и настроения...
Я посмотрела на него с улыбкой, зная, что он пробудился. Сама я ни за что не сумела бы настолько преобразовать песню, но кантри — величайшие творцы музыки на свете. Глаза его заблестели во тьме, освещенные лишь звездным светом, лившимся из окна. Я решила, что блеск этот, должно быть, вызван слезами. Мы оба встали с колен, продолжая негромко напевать вдвоем на Языке Истины, и он протянул мне руки, ладонями вверх. Я легонько положила на них свои ладони, всем телом ощущая трепет, когда наши мысленные голоса сначала смешались, потом разошлись и вновь тесно переплелись, прежде чем одновременно кануть в тишину.
Вместе.
...Когда замолкли последние отзвуки песни, я стояла, не шевелясь, закрыв глаза. Я понимала теперь, что скорбь, охватившая Вариена, была безмерно глубока: ее не залижешь, как царапину, полученную в пылу любовной схватки, не сгладишь нежными заверениями в преданности. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела. Мне нужно было знать, что в нем сильнее — любовь или боль, и не обернулась ли его горечь сожалением — глубоким, точно море, и древним, как само время...
— Взгляни на меня, — повторил он вслух. Я раскрыла глаза. Вокруг было темным-темно.
— Я тебя не вижу, — проговорила я, но голос меня подвел. Проклятье!
— Ты пытаешься глядеть не тем, чем следует, — ответил он. Святая Владычица, голос его был чудесен! —
Я не в силах описать того, что увидела: уж слишком многое открылось сразу моему взору. Больше всего это походило на картину, но такое сравнение все же куда как далеко от истинного великолепия. Вообразите себе немыслимую круговерть красного и золотистого, слитую в клубок на месте сердца, в окружении трепещущей изумрудной зелени, в точности как самоцвет Акора, очертаниями напоминающей тело Вариена, только значительно больше; потом представьте, как красно-золотистое вещество, не переставая бурлить и переливаться, распространяется по всему телу, и ни один участок его не скрыт от вашего взора; некоторые места, правда, остаются слегка затененными, но это лишь добавляет глубины и полноты. Добавьте еще напев, далекий и звонкий, ни на миг не смолкающий, песню, что беспрерывно звучала в наших с Вариеном сердцах. А теперь — забудьте, что это всего лишь плод вашего воображения, придайте воображаемому очертания и объем, сделайте его действительностью — и тогда будете иметь хоть какое-то смутное представление о том, что узрела я.
Я была поражена.
— Что это? — выговорила я. — Вариен, я видела...
