Я был совершенно ошеломлен. Сказание о Владыке демонов было частью нашей истории, мне это было известно, но все-таки события те имели место в далеком прошлом, много веков назад: минувшее с тех пор время равнялось пяти моим жизням. Это прошлое стало чуть ли не легендой...
И тут вдруг — вот она, живая легенда, прямо передо мной, да к тому же по виду ничем не отличается от моих сородичей, разве что во много раз меньше размерами.
Едва я увидел ее, как у меня защемило сердце. Щеррок, которому Ланен помогла появиться на свет, был первым кантри, родившемся за пять келлов, пять сотен лет. Мой народ вымирал — и вдруг я встречаю ту, что выглядит в точности как детеныш кантри. Я ждал, что она заговорит, и не мог удержаться: вновь и вновь пытался воззвать к ней, пока на голове у меня был венец — но все тщетно. Будь она хоть в чем-то непохожей на кантри, я бы, может, смирился. Но, несмотря на то что народы наши так долго были разлучены, она обладала знакомым мне обликом, была одной с нами крови и принадлежала к нашему роду. Глаза ее ярко сияли, и я мог бы сказать, что в них присутствует разум, — но она не отвечала мне, не могла ответить. В конце концов у меня вновь разболелась голова, и я вынужден был снять венец.
Тут взор мой был привлечен одной особенностью ее облика. Посреди лба у нее я увидел выпуклость, почти в точности такую же, какая бывает у малышей кантри и служит для защиты их самоцвета, пока он еще не вполне развит. Тем не менее у кантри эта выпуклость представляет собой кусок чешуи, который со временем отслаивается. А у этого прекрасного создания лобный выступ представлял собой всего лишь часть костной пластины, покрывающей голову.
Я заговорил вслух.
— Ты позволишь, малютка? — произнес я, протягивая руку к ее голове. Обнюхав меня, она не стала возражать: я понял это по манере, с которой она двигалась, ибо движения эти были мне хорошо знакомы, и на том спасибо. Я попробовал дотронуться до выпуклости у нее на лбу, страстно надеясь уловить ее мысли, — может, прикосновение к ней помогло бы этому?
Не помогло. Я не почувствовал ничего, кроме гладкой теплой поверхности ее брони.
— Увы, сестренка, — произнес я, проводя рукой по гребню у нее на щеке, — если ты и говоришь, я тебя не слышу.
— То есть как «если говоришь»? Разумеется, говорит! — возразил я. — Ты что, не расслышал?
— Нет, достопочтенный. Мое имя — Вариен раш-Гедри. А как тебя называют?
— Уиллем из Рябинищ, — ответил я. — Салера — моя... ну, в общем я ее вырастил. Мы с ней друзья, — добавил я.
И тут же покатился со смеху: Салера показала всем, что это действительно так. В комнате было зябко, и она, должно быть, припомнила, что я куда больше чувствителен к холоду, потому что вдруг взяла и обернулась вокруг меня кольцом, положив голову мне на плечо. Я прильнул к ней, сразу же позабыв все напасти, которые преследовали меня, Велкаса и Арал, позабыв обо всем, кроме того, что моя Салера наконец-то вновь меня нашла.
Тут Вариен улыбнулся, и улыбка его засияла точно солнце — ярко, сильно и смело, прогоняя прочь недавнюю печаль.
— Для тех, кому ведома столь крепкая дружба, сударь Уиллем, есть особое название — сердечные друзья. — Он смотрел на нас так, точно от нас зависела его жизнь. — Сердечные друзья, — повторил он негромко.
Потом его супруга встала радом с ним, положив руку ему на бок.
— Да, любимый. И они не виделись друг с другом много лет, а большинство из нас с ног валятся, потому что спят на ходу. — Положив руку ему на щеку, она повернула его к себе и чмокнула. — Завтра ты сможешь вволю налюбоваться ею, — добавила она с усмешкой. — А сейчас я, как жена, заявляю на тебя свои права. Всем доброй ночи!
Велкас тоже уже удалился, не в силах бороться с усталостью. Когда ушла парочка молодоженов — ибо кем же еще они могли быть? — Джеми с Реллой тоже покинули нас, тихонько, но весело пожелав нам спокойной ночи.
Я лишь рассеянно бросил что-то в ответ. Высокая девушка верно сказала: «любоваться» — самое подходящее здесь слово. Я сидел и говорил с Салерой, покуда в небе не начало светлеть — тогда я осознал, что мне хочется до нее дотронуться, хотя бы положить руку ей на крыло; меня восхищали ее размеры и сила. Сейчас она была вдвое больше, чем при нашем расставании. Я не мог удержаться — то и дело повторял ей, как она красива. Не знаю, поняла ли Салера меня, но она приоткрыла пасть, зашипев в ответ — у драконов это вроде смеха, я помню, как она и раньше проделывала то же самое.
Салера не переставала кружить и тереться возле меня. Она была в некотором замешательстве, как и я: после столь долгой разлуки нам обоим нужно было едва ли не убеждать друг друга, что это не сон, что мы существуем взаправду.
