Тут дракончик пробудился и потянулся, и сердце у меня так и залилось кровью. Мне уже было знакомо это: я сам вел себя так же, проснувшись однажды утром после того, как мы предали мою матушку земле, — когда ты впервые просыпаешься после такого потрясения, в первое мгновение все кажется не более чем дурным сном. Потягивание как потягивание, ничего особенного — но уже через пару ударов сердца он вдруг замер и сжался, точь-в-точь человек, словно подумавший: «Мир мой изменился. Я одинок и уже не смогу ни потягиваться, ни дышать, ни двигаться так же, как прежде, — никогда уже не смогу». Он испуганно встрепенулся и отпрянул от меня, загребая лапами, — стремительно и резко, при этом исцарапав меня своими когтями. А царапался он больно, скажу я вам. Я вскрикнул. Он сейчас же остановился, оглянувшись на меня. В гневе я обругал его. Не слишком-то осмотрительно, будь я проклят, но бояться существа, которое только что дремало у тебя в объятиях, — это уж слишком, пусть даже и когти у него преострые.
— Полюбуйся-ка на себя, Салера! Зачем тебе это понадобилось? Я тут сижу ради твоего же спокойствия, трачу на тебя все утро — и что взамен? Разодранные штаны да исцарапанные ноги — и только. Чему тебя мамка учила, а? Разве так обращаются с другом?
Детеныш, стало быть, окончательно проснулся и — будь я проклят! — сейчас же подошел к моей руке, даже попробовал зализать Царапины, что оставил у меня на коленях, словно прося прощения.
Хотите верьте, хотите нет, но когда я выбрался из пещеры, этот малыш увязался за мною следом. Дома у меня осталось над очагом варево, и мне нужно было успеть вернуться, пока огонь совсем не догорел, — и, клянусь небом, Салера сопровождала меня до самого дома! Я вновь разжег огонь, помешал варево, после чего сходил в свою маленькую кладовую и принес оттуда кролика, которого сам же прежде изловил. Я лишь вздохнул с сожалением, поняв, что мне придется довольствоваться за ужином лишь корнеплодами.
...Я вынес тушку Салере. Она остановилась напиться воды из ручья, что протекает краем вырубки к северу от моей хижины. Я расчистил себе в лесу лишь небольшой участок — для дома и огородика. Всегда был убежден, что деревья негоже лишать жизни понапрасну, они заслуживают ее не меньше, чем мы.
Она... Ну, то есть я лишь предположил, что это девочка, — но не мог же я постоянно относиться к ней как к бесполому существу, да и мне как-то даже казалось, что это, скорее всего, самка. В общем, так или иначе, она поспешила ко мне, едва зачуяв запах мяса. Я так и опешил: она уселась на задние ноги, осторожно взяла у меня кроличью тушку своими когтистыми лапами — хоть руками называй! — и принялась поедать угощение не хуже, чем иная барышня, разве что управилась в каких-то три счета, громко похрустывая косточками.
Бедняжка. Дичины-то в это время года немного. Она облизала когти, а потом начисто вылизала мне руку, не оставив даже кроличьего запаха, затем не торопясь прошла к ручью и принялась умываться.
Я и помыслить не мог, что мне с ней делать, но в конце концов она сама за меня все решила. Она оставалась со мной в течение года — все лето, и во время сбора урожая, и целую зиму, — пока вновь не пришла весна. За год она довольно сильно подросла — должно быть, почти достигла обычных для дракона размеров. К третьей луне нового года жить с ней под одной крышей стало непросто: все равно что держать в доме лошадь. Тогда-то я и возрадовался тому, что обладаю немалым ростом и силой: порой мне приходилось насильно вынуждать ее сдвинуться с места, когда она упрямилась. Впрочем, по большому счету она научилась вести себя так, чтобы не переворачивать в доме все вверх дном. Спала она напротив огня, а я отодвигал свое кресло подальше в сторону — словом, мы уживались вполне неплохо.
К концу года я уже не представлял своей жизни без нее. Мы повсюду сопровождали друг друга. Я охотился, чтобы прокормить ее — и немалого мне это стоило, скажу я вам, — но как только она вполне подросла и окрепла (едва минуло Осеннее равноденствие), то сама принялась охотиться, теперь уже снабжая дичью меня. В ту зиму я питался роскошнее, чем когда бы то ни было, у меня даже оставалось кое-чем поделиться с жителями соседней деревушки, что терпели лишения и нуждались в помощи. И поэтому были весьма признательны за мясо, которым я делился с ними всю зиму.
Кроме нее мне не с кем было разговаривать — вот я и беседовал с ней, точно с родственной душой, и хотя она вряд ли меня понимала, мне то и дело казалось, что она пытается отвечать. Время шло, и мне даже начало мерещиться, будто я и впрямь слышу иногда, как из пасти ее вылетают отдельные слова. Должно быть, я слегка рехнулся.
