Он говорил высоким надтреснутым голосом с сильным шведским акцентом, и надо было очень внимательно слушать, чтобы его понять. Речь Свона текла быстро, словно он отвечал наизусть урок; закончил он бессмысленным старческим хихиканьем. Казалось, он хотел им сказать, что прошел в своей жизни через все и все — вздор и чепуха. Он обозревал человеческий род и его деятельность с далекого расстояния, но не с олимпийских высот, скорее — подглядывал из–за дерева, подпрыгивая на месте, так забавно ему казалось то, что он видел.
Малаец принес бутылку' виски и сифон с содовой водой. Фрис налил всем по бокалу.
— Глоточек виски, Свон? — предложил он старику.
— Зачем ты спрашиваешь меня, Джордж? — дребезжащим голосом проговорил тот. — Ты же прекрасно знаешь, что я терпеть его не могу. Ром с водой — это да. Виски погубило Тихий океан. Когда я впервые приехал сюда, никто и в рот не брал виски. Только ром. Если бы здесь остались верны рому и парусам, не было бы теперь того, что есть, и близко бы не было.
— Мы попали на пути сюда в хорошую болтанку, — заметил капитан Николс, обращаясь к нему как моряк к моряку.
— Болтанку? Теперь и не знают, что такое настоящая болтанка. Вы бы посмотрели, какие бури тут бушевали, когда я был молод! Помню, как–то перевозил я на шхуне шайку дикарей
— Я не хотел вас обидеть, — улыбнулся капитан Николс, показав свои испорченные мелкие зубы.
— А я и не обиделся, — хихикнул старый Свон. — -Дай ему глоток рома, Джордж. Коли он моряк, он не захочет этого твоего вонючего виски.
Эрик сказал хозяину, что их новые знакомцы с удовольствием прошлись бы по плантации.
— Они никогда не видели, как выращивают мускатный орех, — объяснил он.
— Проводи их, Джордж. Двадцать семь акров. Лучшая земля на острове, — сказал старик. — Купил ее тридцать лет назад за мешочек жемчуга.
Они встали и спустились в сад. Старый Свон остался сидеть, нахохлившись, как странная лысая птица, над стаканом рома с водой. Сад незаметно перешел в плантацию. Вечерний воздух был чист и прохладен. Как минареты мечетей в «Тысяча и одной ночи Шахразады», вздымались в небо огромные деревья тропического миндаля, в тени которых рос великолепный мускатный орех, дающий всю прибыль. Подлеска не было, они шли по ковру вянущих листьев. Летали, тяжело шумя крыльями, большие голуби. Сверкая в мягко светящемся воздухе живыми изумрудами, с хриплым криком порхали стайки зеленых попугайчиков. Никогда еще доктору Сондерсу не было так хорошо — он испытывал ощущение абсолютного душевного и физического благополучия, чувствовал себя освобожденным от телесной оболочки, бесплотным духом; воображение его, не утомляясь, а лишь испытывая удовольствие, вызывало один образ за другим. Он шел рядом с Фрисом и шкипером. Фрис объяснял особенности торговли мускатным орехом. Доктор не слушал. Дуновение воздуха доставляло ему почти чувственное блаженство, словно прикосновение мягкой душистой ткани. Эрик и Фред шли на шаг позади. Лучи заходящего солнца пробрались между ветвями величественных миндальных деревьев и зажгли зелень мускатного ореха — его густая, пышная листва сверкала, как начищенная медь.
Они двигались но извилистой тропинке, протоптанной за долгие годы сотнями ног, как вдруг перед ними возникла идущая навстречу девушка. Она шла, погруженная в свои мысли, опустив ресницы, и подняла их, только услышав голоса. Девушка остановилась.
— Моя дочь, — сказал Фрис.
