Так они и следовали по цепочке от валуна к валуну. И не заметили, как остались позади шепотки, как растаяла небесная музыка и унялся лязг далекой неведомой битвы.
И в какой-то момент Малыш замер, вытянулся, округлив глаза.
— Что? — Буйвол схватился за меч.
— Птицы, — прошептал Малыш и широко улыбнулся. Из трещин на сухих губах потекла на подбородок кровь, но он не чувствовал этого. Он слушал птиц. И дышал ветром.
Мутная пелена над головой разорвалась, и в высокой синеве засверкало настоящее солнце — горячее и слепящее.
— Ладно, пойдем, — сказал Буйвол.
Вскоре впереди за голыми стволами показалась живая зелень. На ней местами золотые прожилки — березовая седина — скоро осень. Алые вкрапления — отмирающие листья кленов и осин.
— Как пестро, — сказал Малыш.
— Это с непривычки.
— Глаз теряется.
— Да, бойцы мы с тобой сейчас никудышные.
Они шли, волоча немеющие ноги, чувствуя, как поднимается откуда-то изнутри усталость, так долго сдерживаемая, как она растекается по всему телу, и ватная истома охватывает каждый мускул, и гудят кости.
— Хоть голыми руками бери, — усмехнулся Малыш.
— Ничего. Нам бы попить, поесть. Да еще поспать немножко. И будем в порядке.
Уж и разговаривать становилось невмоготу. Распухший обложенный язык не ворочался, слова вязли в пересохшем горле.
— Все, выбрались, — выдохнул Буйвол, шагнув в траву, и обернулся, думая, что увидит окраину жуткого леса. И не увидел ничего ожидаемого — ни одного мертвого дерева, ни пятачка голой, словно бы гниющей, земли — кругом самый обычный лес.
— Морок, — пробормотал он, словно выругался и сердито потер переносицу.
Ведьма знала, что за ней следят. Не знала только кто и почему.
Она чувствовала, что зло собирается вокруг ее дома. Опять в который уже раз.
Она видела багровую луну и кровавый восход, она слышала, как ворон кричал петухом — плохие знаки.
А магический шар словно умер. Последние несколько дней в нем виделось лишь одно — мгла и серая тень с горящими глазами.
Локайох.
Или кто-то на него похожий…
Ведьма знала, что сейчас вокруг ее дома сплетается узел' судеб. Не знала лишь одного — что станет с ней.
Впрочем, это никогда ей не открывалось. С помощью шара она могла читать судьбы людей, насколько было ей позволено богами, но одна судьба оставалась для нее вечной загадкой — ее собственная.
Она жила очень долго. Так долго, что успела забыть свое прошлое. Ей казалось, что она всегда была такая — сгорбленная беззубая старуха, косматая и уродливая. Она жила очень долго, и она понимала, что это неспроста — богам нужна была эта жизнь. Также она понимала, что рано или поздно им потребуется ее смерть.
Зачем?
Впрочем; она не мучилась этим вопросом. Она понимала, что есть вещи, которые непозволительно знать людям.
Она все понимала.
Просто ей хотелось знать, что жизнь ее прожита не зря.
Она никогда ни о чем не жалела. Она знала, что сделала много хорошего людям, ищущим у нее помощи. Но она также понимала, что это не она помогала им, а боги. Она же — лишь посредник. Это было несколько обидно, в этом чувствовалась какая-то несправедливость. Чего-то большего хотелось от жизни.
Хотелось помочь не людям. А богам.
Но боги никогда ни о чем не просят. Они редко говорят с людьми. В этом нет необходимости — для человека все решено задолго до его рождения.
Кому придет в голову разговаривать с муравьем, ползущим по натянутой нитке?
За муравьем можно лишь следить и ждать, когда он доползет до края.
Ведьма чувствовала, что за ней следят…
Дом ведьмы ничем не отличался от обычных рубленых деревенских изб, ну разве только тем, что на коньке крыши висел пучок перьев, а над дверьми и возле окон были начертаны углем замысловатые оберегающие знаки. На высоком — в пять крутых ступенек — просторном крыльце стояла плаха, раскинув обрубки рук-сучьев. На плахе восседал огромный желтоглазый филин и спокойно разглядывал пожаловавших гостей.
— Готов поспорить, что это и есть твоя ведьма, — пробормотал Малыш, борясь с искушением пустить в птицу стрелу и понимая, что у него не хватит сил как следует натянуть тетиву.
Интересно, съедобен ли филин?
Друзья стояли в десяти шагах от ведьминого жилища. Сил не осталось. Пять ступеней крыльца выглядели неприступными. Буйвол от усталости покачивался. Малыш, спиной привалившись к пружинящей осинке, плотоядно разглядывал птицу.
Филин, словно разгадав мысли лучника, сорвался с места, будто нырнул, распластал крылья и бесшумно взмыл вверх, к макушкам елей. Малыш проводил его голодным взглядом.
— Сов едят? — спросил он.
Буйвол глянул на друга — казалось, ему мучительно трудно фокусировать взгляд. Прохрипел:
— Сов нельзя убивать.
— Почему?
— Просто нельзя. Плохой знак…
Солнце уже давно опустилось в лес, но ночь не торопилась. В прогалинах крон виделись навалы кучевых облаков, оконтуренные золотом по темной небесной синеве.
Изможденные путники подступили к крыльцу.
— Встречать, видимо, нас не будут, — сказал Малыш.
Ноги не гнулись. Ноги дрожали. Последний переход окончательно вымотал друзей. Но Малыш еще мог над собой подшучивать.
