Малыш медвежонок не говорит. Багульник на поляне зацвел в третий раз, а сын медведя ещё не произнёс ни слова. И когда большая барсучиха, воткнув тетеревиное перо в хвост, решительно вошла в круг солнца, дабы испросить у богов первого медвежьего слова, он лишь растерянно улыбнулся. Нужны ли слова, если ими не описать тех снов, что видятся наяву? О чем говорить, если не о том, как каждую ночь вслед за игривой рыбой-луной он – сын медведя, ныряет в прохладное тёмное небо, а выныривает где-то в других мирах, о которых никто не слыхивал, даже барсучиха? Кто поверит, если сказать, что на том конце света небо – это земля, а земля – это небо? Большая барсучиха тяжело дыша, вытирает вспотевший нос и, протягивая пустоту в ладошке, говорит ему: "Ка-мень – твоё слово. Ка-мень." Сын медведя молчит. Бережно, словно бабочку, берёт он в лапы пустоту, чтоб ночью тайком отпустить на свободу. Слова, пожалуй, нужны не всем.
С виду это был самый обычный лес: ёлки, сосны, густой брусничный ковер и местами седовласые мхи. Но если закрыть глаза и принюхаться, можно было уловить еле слышный сладковатый запах волшебства, пронизывающий словно серебристая нить разноцветный лесной воздух. Только, согласитесь, мало кому придет в голову нюхать лес. А потому слыл он самым-самым обыкновенным до тех пор, пока в нем не завелось чудовище. Что поделаешь, любят они в волшебных лесах заводиться. Было ли оно страшное или скорее чудное никто наверняка не знал. Встречаться с ним желающих не находилось. Лишь иногда, тёмными вечерами, жители леса слышали протяжный вой, от которого зайцы в своих норах дрожали с головы до пят да такое себе в голове рисовали, что спать потом до утра не могли. У страха, как известно, глаза велики. Даже чудо видится порой жутким, если не знаешь о нем ничего.
В волшебном лесу жили разные звери и птицы, чаще всего в мире – согласии. Случалось порой какому-нибудь зайцу обидеться на всех да уйти на ту сторону леса. Но, спустя три дня, он всегда возвращался. Вместе все же лучше, чем одному.
Большая медведица, чей дом был возле поваленных бурей сосен, очень не любила ссор. "От них одни неприятности," – ворчала она. И если тетушка барсучиха, заходя в гости, в очередной раз не случайно опрокидывала на чистую скатерть чашку с чаем, медведица лишь пожимала плечами. Подумаешь, какая-то скатерть, мир в семье стоит и больше того. Она доставала из шкафа новую, а с ней банку вкусной сгущенки. На звук открывающейся банки неизменно со всех лап к столу бежал её малыш-медвежонок – самый большой любитель сгущенки на свете.
А перед сном медведи частенько выходили на крыльцо пить тёплое молоко и смотреть на звездное небо. В тот вечер, когда появилось чудовище, Медвежонок, свернувшись калачиком, как обычно лежал на коленях у мамы, слушая голос её плетущий словно тонкую паутинку сказки про Волопаса, Гончих псов и неведомую Кассиопею. "Она, должно быть, очень красивая," – думал малыш, греясь в сладкой дреме. Вдруг вечернюю тишину пронзил чей-то вой. Он вздрогнул и вопросительно посмотрел на медведицу. Но она лишь пожала плечами – мало ли кому вздумается повыть в лесу. Большими когтистыми лапами медведица-мама подгребла медвежонка к себе поближе и сказала спокойно: "Не бойся, малыш, я с тобой". Сердце её билось ровно, дыхание не сбивалось ни на секунду. Малыш-медвежонок ещё не говорил, но понимал даже больше, чем она могла объяснить. Например, то: что сила нужна не для того, чтоб кого-то обидеть, но чтоб никого не бояться…
В самом сердце леса, на вершине огромной горы, похожей на вынырнувшего на поверхность сизого кита, притаилась хижина. Небольшое, но уютное жилище с весёлой салатовой крышей, которую перелётные птицы каждую весну превращали в своё гнездо. Вечно зелёная Ко, обитавшая здесь, любила просыпаться на заре под сладкоголосое щебетание пичуг. Немного поборовшись с ещё накатывающей утренней дремотой, она вылазила из цепких лап одеяла в новый день. Выходила во двор, подправляла руками солнце, приглаживала по ворсу облака и приговаривая – "Так-то лучше", шла на кухню готовить кашу с тыквенными оладьями. Старый Мёх-мёх вот-вот проснется, завтрак должен быть на уже столе.
В незапамятные времена, когда лес был ещё юн и приходился горе разве что по щиколотку, парой молодых в меру волшебных существ они пришли сюда и, отбросив все сомнения, построили дом, разбили фруктовый сад, где проводили большую часть своей жизни. Их груши да яблоки сводили с ума ароматами всех, кто, проходил мимо, и слаще них было не найти на всем белом свете.
По вечерам Ко бережно вынимала из нижнего ящика старинного шифоньера альбом с масляными красками и рисовала погоду на завтра. Сегодня в её альбоме лил дождь, хмурые тучи затянули наглухо всё небо. Мёх-мёх, конечно, поворчит для виду о сорванных планах на вылазку в лес за ягодами, но в тайне будет рад остаться дома, чтоб греясь у печи, наконец разобрать запутанные словно собственные мысли рыболовные снасти. Дождь, пожалуй, лучшее время для дел, не терпящих спешки. "В такую погоду никому не захочется выходить из дому, особенно, если под окнами кто-то воет так жутко и тоскливо," – размышляла вечно зеленая Ко и серые тучи в её альбоме расползались на несколько листов вперёд. Пора непогоде уж взять своё – всё таки осень стоит на пороге. Нельзя нарушать природный ход, разве что в самом-самом крайнем случае.
И дождь лил четыре дня подряд. Крупные капли монотонно барабанили по крыше. Так и захандрить не долго. Малыш медвежонок спрыгнул с подоконника, "мммммм" – позвал он маму. Мама готовила малиновый пирог, невероятные ароматы щекотали нос, сладкой слюнкой стекая по языку. Медвежонок подошёл поближе, повёл носом по воздуху и облизнулся.
– Мммм, – промычал он ещё раз.
– Что, малыш? Хочешь пирога? Ещё не готово. Надо чуть-чуть подождать, – ласково сказала мама.
