— Нет справедливости, Саша. Да и равноправие — по закону-то оно, конечно, существует, а природа его не всегда признает.
Саша встал, угловатым движением протянул Светлане твердую свою лапищу:
— Ну, я пойду. А то моя Тонька начнет ругаться. На широкой груди из-за борта кителя торчал уголок книги.
Константин спросил:
— Ты так и на улицу выйдешь, мать и дитя?
— Не тревожьтесь, товарищ капитан, все будет по уставу.— Саша приладил книжку поудобнее и застегнул китель.— Вот и порядок.
— А он у тебя хороший все-таки,— сказала Светлана, когда захлопнулась выходная дверь,— только шалый какой-то.
Тротуары мокрые после дождя, приходится осторожно обходить лужи.
В такую погоду легче, чем во время жары, можно подольше погулять. Доктор говорит — больше двигаться. А двигаться уже трудновато стало, и боишься уходить далеко от дома. Так и ходишь по знакомым улицам: с бульвара в сквер, со сквера, переулком, на площадь.
Как мало ребят в городе! На улице и во дворах необычная тишина. Кто в лагере, кто на дачу или в деревню уехал.
Даже у большого светло-серого дома, где живет половина всех школьников этого района, безлюдно и пусто.
Проскакал вприпрыжку мальчуган лет трех или четырех и скрылся. Нет, опять выбежал из соседних ворот. Славный такой, темноглазый, в синих штанишках, щеки как две половинки яблока. Навстречу промчался, потом перегнал, опять к воротам... Вот опять навстречу бежит.
Мордочка озорная, лукавая, заглянул в лицо снизу вверх, бросил вдруг на ходу одно только слово:
— Пузятая! — и вприпрыжку к серому дому. Светлана даже приостановилась, посмотрела ему вслед. Ах ты маленький обидчик!
А у соседних ворот — громкий смех. Подошла к воротам — два больших парня стоят, не видно их было сбоку.
Один, что поменьше ростом, подтолкнул локтем высокого:
— «Хи-хи! — сказала Ригалета».
Высокий наглым взглядом окинул с ног до головы.
Старый знакомый!
Второй — это Толмачев, подголосок новиковский; они ина переменах вместе, и на катке... Значит, в одном доме живут.
А темноглазый малыш к ним подбежал, они его по головке погладили: так, мол, умница, чему научили, то и сказал, очень смешно вышло!
И вдруг Светлана увидела у ворот еще одного мальчика. Володя Шибаев тут же стоял, немного в стороне, встретился с ней глазами, покраснел чуть ли не до слез, сжал кулаки, шагнул к Леониду...
А те двое на него смотрят с вызовом и любопытством.
Что-то нужно сказать, что-то сделать... Что сказать? Что сделать?
Если бы не к тебе, если бы к другой женщине подослали этого глупыша, нашла бы нужные слова.
Если бы не беречь себя, глупо же волноваться из-за таких пустяков!.. Ведь они и сами какую-нибудь мерзость могут сказать, они и толкнуть могут — кажется, даже они пьяные оба...
И Володя рядом с ними... В классе он самый большой, а рядом с ними кажется невысоким и еще более узкоплечим и худым, чем всегда. Володя только один шаг и сделал — остановился под взглядом Новикова.
А Светлана ничего не сказала. Мимо прошла.
Подъехал к воротам автомобиль. Молодой счастливый отец принимает из рук молодой счастливой матери нарядный сверток, розовый, с белыми кружевами. Чуточку в стороне — нянечка в белом халате несет чемодан и улыбается сочувственной улыбкой. В глубине сада, за цветочными клумбами,— приятное светлое здание с надписью: «Родильный дом».
Это на картине так. А рядом еще картина висит: ребята, уже ясельного возраста, кормят кур, с ними ласковая тетя в белом халате, куры аккуратные, чистенькие, почти стерильные белые куры...
Если надоест разглядывать, можно пересесть на другую скамью и смотреть на противоположную стену. Там симметрично повешены еще две картины такого же ободряющего содержания. Справа — молодой, счастливой, улыбающейся матери белая нянечка подает нежно-голубой сверток. Даже маленькое личико видно, розовое, забавно плачущее, с распахнутым ротиком: час обеда настал. На столике между кроватями — цветок, гортензия. На кроватях заднего плана юные мамочки смотрят и растроганно улыбаются. Кричащий малыш сейчас утешится, все очень благополучно.
На картине слева — трое ребятишек младшего ясельного возраста лежат в ползунках на столике-манеже, над ними подвешены яркие шарики, неизменная нянечка в белом халате забавляет ребят погремушкой.
Художник или те, кто заказывал ему эти картины, как бы желают вбить в головы и сердца всех присутствующих, всех ожидающих, всех, у кого тревожно замирает сердце и дух захватывает от жалости:
«Потерпите! Эти страдания — не безнадежные, страдания жизни, а не страдания смерти, через эго надо переступить, а дальше будет уже только радость».
В вечерние часы всегда больше ожидающих, в основном — молодые мужчины и пожилые женщины: потенциальные папы и бабушки. Пожилые женщины, конечно, тоже волнуются, но это волнение ветеранов, умудренных опытом. Мужчины — как новички-ополченцы: преувеличивают опасность, порою недооценивают ее.
