Пока я занимаюсь разделыванием курицы, Печенька сидит за обеденным столом и рисует. В руках у нее обычная чернильная ручка.
В этом доме с трудом можно найти следы проживания ребенка. Даже карандашей цветных нет, про краски и говорить нечего. Ладно, на сегодня и этого хватит, а потом непременно нужно будет совершить налет на лавку с детскими товарами, ее я заприметила, когда прогуливалась вдоль торговых рядов.
С местной валютой оказалось разобраться несложно, ну примерно, как с иностранными деньгами, когда оказываешься за рубежом, непривычно, но покупки сделать это не мешает. Да и рынок оказался не таким страшным местом, каким казался поначалу. Голод вам не тетка, сильнее всяких страхов, особенно тех, что вылезают без причины.
Люди живут в этом городке вполне приличные и мирные, опрятные, это точно не грязное средневековье, содержимое ночных горшков наружу из окон никто не выплескивает, да и зачем, когда тут вроде бы все дома имеют водопровод.
Картошка, лук, помидоры и огурцы, зелень – все вполне себе знакомое землянке, никакой экзотики мне в глаза не бросилось.
Разделанное мясо я окунаю в сметану, приправляю солью и перцем, добавляю чеснока и раскладываю на блюде вместе с нарезанной дольками картошкой. Это верх моего поварского искусства. Уж запечь курицу с картошкой – легко и относительно быстро. А еще вкусно.
Пока запекается мясо, режу на салат овощи и зелень, добавляю чайную ложку ароматного подсолнечного масла, мм-м. В животе урчит.
Минут через двадцать из духовки начинает доноситься непередаваемый запах. Замечаю, что Пенелопа все чаще смотрит в мою сторону и ведет своим носом-кнопкой. Не я одна успела проголодаться.
Ужинаем мы очень сытно, домашняя еда вкуснее всякого фастфуда, чувства к которому за годы студенчества успели пройти все психологические стадии, от отрицания до неизбежного принятия. Каждый день готовить на себя одну, живя в общаге, для меня было нерациональной тратой ресурса.
В нынешних же условиях, кто не готовит, тот и не ест. Никаких кафе или ресторанов, даже забегаловок на улице я не заприметила. Хотя, для такого маленького городка, больше смахивающего на деревню, это вполне нормально.
С удовольствием смотрю, как Пенелопа кушает предварительно порезанное мной на маленькие кусочки мясо. Салатом она не пренебрегает, хороший ребенок, не привередливая в еде. Куда нам вырасти большими без клетчатки! А значит, овощи непременно нужны!
Мою посуду, убираю остатки ужина – хватит и на завтра – и веду Пенни купаться. Как бы аккуратно она не старалась есть – это не могло не остаться мной незамеченным, маму злить девочка все же опасается и тщательно подбирает стратегию поведения; мне же достаточно того, чтобы она вела себя как обычные ребенок – лицо Печеньки блестит от масла и жира, да и в целом банные процедуры малышке бы не помешали.
В совмещенной с туалетом уборной вместо ванны глубокая лохань, ее я набираю, открыв два торчащих из стены крана. Нюхаю пузырьки с различным содержимым, обнаружившиеся на одной из полочек. К счастью, они все подписаны, гадать не приходится.
Зову оробевшую Пенни и осторожно снимаю с нее маленькое платьице. И едва ли не матерюсь от открывшегося вида на отметины всех цветов радуги на тщедушном тельце ребенка.
Синяки. Старые и новые. В глазах щиплет. Малютка, сколько же боли ты успела узнать? И как смогла так легко и безропотно простить, тянуться ко мне за каждой крохой ласки? Чудесный ребенок!
Пенелопа, очевидно, не привыкла к подобной близости с матерью. Ее чмок в щеку поверг в шок, а уж то, что мама вдруг с такой заботой и так аккуратно, едва касаясь, помогает ей принять ванну, совсем для девочки оказалось неизведанным, приятным и в то же время отчего-то неловким опытом.
– Вот и все. Чистенький носик, – нажимаю я на ее пятачок и улыбаюсь, пусть и не совсем искренне. Не до радости мне, после увиденного, но и пугать больше не хочется.
Переодеваю Печеньку в чистое, сушу ее волосики полотенцем и ложу спать рядом с собой, предварительно сменив постельное белье.
Запах лекарств из спальни успел выветрится. И на том спасибо.
Едва голова Пенелопы касается подушки, та засыпает, сладко сопя и положив под щеку маленькие пальчики. Ну до чего прелестная малышка!
У меня же, вопреки сегодняшним потрясениям, сна ни в одном глазу.
Во-первых, маркиз Николас Шервуд, первая и единственная любовь Эрин, вряд ли отец Пенелопы. С самого начала этот мужчина твердо заявлял, что не имеет никакого отношения к рождению малышки. Первое слово дороже второго. Резкая перемена мнения и внезапное богатство маркиза имеют одни и те же корни. Этот мужчина ради денег готов на что угодно.
Второе, оставаться надолго в этом городке нам категорически нельзя. Здесь, в провинции Шервудов мы с Пенни как бельмо на глазу. Когда-то может Анна и была подругой Эрин, но после всего произошедшего в прошлом – попытки той, что она считала едва ли не сестрой соблазнить ее жениха и последующих заявлений об отцовстве ее мужа – вряд ли остались хоть какие-то отголоски дружбы.
