Что мы знаем об уличных музыкантах? Что мы знаем о людях, у которых нет дома? Что мы знаем о людях, у которых нет достойной работы? Обо всем этом написал молодой талантливый автор, который не понаслышке знает все о тяготах жизни, поскольку провел свое детство в детдоме. Он не романтизирует дно жизни и его обитателей, но мы убеждаемся, что и у них есть истинные ценности.Книга входит в молодежную серию номинантов литературной премии «Дебют».
Глаза пустые, бегающие. Одет, как попало. Майка заношенная, когда-то белая, а теперь неопределенного цвета. Заправлена неряшливо в трусы. Речь бессвязная, лепечет чушь, одно только можно разобрать: достань ЭТО, где хочешь, но достань…
Господи, как же она его ненавидела в такие минуты! Не мужчина, какой там мужчина!.. пожалуй, и не человек уже, но – отец! То-то и оно, что отец. Отец… Наркоман, блин, законченный. Иногда ей хотелось уйти из дома и назад не возвращаться. Не любила она свой чужой дом.
– Даже не проси, – отрезала Рина.
А он и не слышит. Дрожащими пальцами, с обкусанными ногтями, отсчитал двести пятьдесят рублей. На ЭТО. И сорок рублей на дорогу. Последние семь рублей едва-едва наскреб мелочью. Сует ей в ладошку, заискивающе в лицо заглядывает.
– Плохо мне, Риночка… Твоему батьке очень плохо, понимаешь, дочка… Родненькая ты моя… Цветочек мой ненаглядный. Плохо мне, милая… Ты же знаешь, как мне плохо. Давно плохо… Ты ведь любишь своего батяню, девочка… Знаю – любишь. Ты добрая… Такая же добрая, как твоя мама. Мама у нас была хорошая… Несчастная только. И ты хорошая. Ты будешь счастливой. А твой батька уже не будет счастливым. Кончилось его счастье… Вот и пожалей меня, своего бедного папика… Пожалей! Меня жалеть надо… А кто меня пожалеет, кроме родной кровинушки? А, доча? Да никто меня, пропащего, не пожалеет. Одна ты можешь пожалеть… А ты меня дичишься… Стыдишься меня, да? А ты не стыдись… Слаб я… Вот и все. Сломлен и слаб… Признаю… Но не стыжусь. Это ведь рок, Риночка, судьба, одним словом… А если судьба, то чего ж ее стыдиться? А, Риночка? Судьбу надо принимать такой, какая она есть. Когда-нибудь ты это поймешь. Тогда и меня поймешь… Я сейчас заплачу… Ты хочешь, чтобы я заплакал? Я заплачу, Риночка. Но ведь ты не любишь, когда твой батька плачет. А я, правда, заплачу… Мне нужно поплакать…
Отец стал всхлипывать.
– Только не надо ля-ля… – оборвала его идиотские причитания Рина. – Ты бы подумал, на что мы жить будем?
– А на что и жить, если жить не на что, – жалко улыбнувшись, попытался отшутиться отец.
Остатки былой предрасположенности к юмору. Он когда-то был остроумным и веселым, ее папик. Пока не пришел «груз 200». Из Чечни. Проще говоря, гроб. В нем доставили то, что осталось от ее старшего брата, десантника, не дожившего до двадцати лет трех недель. Тогда-то они и запили, отец и мама. Мама быстро сгорела. У отца, видно, здоровье было крепче. Только теперь он алкоголь на барбитураты сменил. Хрен редьки не слаще.
«А может, и правда, ему легче будет, если он ЭТИМ станет накачивать свои синюшные вены?» – так подумала Рина. Помешкав, она взяла деньги.
– Вот спасибо, вот спасибо… Золотая у меня дочка! Я всем говорю, что дочка у меня золотая. Одна радость осталась. Да и говорить не надо, все и так знают, что дочка у меня – золото чистой пробы. И я горжусь тобой, Риночка. Пусть батька твой опустился… – он всхлипнул. – Слабый человек, что же… В ясности своего сознания повторяю еще и еще раз… И еще тысячу раз повторю – слабый! Зато ты – сильная! В тебе уже теперь угадывается характер. У-у, какой у тебя характер! Какой характер! Всем характерам характер! Вот какой… Голыми руками не возьмешь! И ты никогда такой не будешь, каким стал я… Знаю, что не будешь. Уверен, что не будешь… А я что ж… Прошлое мне тяжело вспоминать. Да и не хочется. Глупо вспоминать прошлое… Мираж… А будущего у меня нет. Только ты и есть… Как в песне, миг между прошлым и будущим. Между прочим, большая философия. Миг – и ни прошлого, ни будущего… Прости, заболтался… Прости навсегда… Я люблю тебя, Риночка… Вот…
Лицо у него вдруг посуровело, он метнулся к серванту, достал пакет.
– Вот… – выудил из пакета пистолет. – «Макаров». Гляди, новенький. Мне сосед дал… Димка… Спер, наверно. Он у новых русских дачу сторожит. У них, небось, и спер. Загони, говорит. Проширяем… Загнать-то всегда успеем. Держи!
– С какой радости? – удивилась Рина, не сводя взгляда с оружия, формы которого были совершенными, но холодными и грозными и вызывали невольный трепет в душе.
– Держи, держи… Он пневматический, правда, но палит как боевой. И по виду не отличишь. Обращаться с ним просто – один раз зарядила и можешь подряд тринадцать пуль выпустить, не перезаряжая.
– В кого?
– Ну, не знаю… Ты же в Москву за этим поедешь, город опасный, криминальный. Всякое случается. Держи. Мне так будет за тебя спокойнее, – отец опять всхлипнул. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится.
Пистолет будоражил кровь. Рина взяла его из рук отца. Этот вороненый «Макаров» удобно помещался в ладони. Дурашливо прицелилась в свое отражение в зеркале. Как актриса в этом боевике, как его? Ну, неважно, все боевики одинаковы: пиф-паф.
– Береженого бог бережет, – сказал отец.
– Ты заботливый, – как-то двусмысленно сказала Рина.