И я горжусь, что однажды она выбрала меня из сотен других и сделала своим другом. Подошла на перемене и просто сказала: «Ты ведь на гитаре играешь? Будешь в моем оркестре?» А я в ответ смог только кивнуть.
Когда она уехала в столицу, я ждал каждого ее возвращения. И в этот раз… Я правда, правда не желал ей зла. Я лишь хотел, чтобы она избавилась от страха, который так сильно мешал ей жить. Но, как известно, благими намерениями… Клянусь, когда я пришел на конюшню, там не было ничего странного. Тихо, безлюдно, но совсем не страшно. Если бы хоть что-то меня насторожило, я не стал бы подвергать Элю опасности и ни за что не оставил бы там кулон.
Все это звучит как попытка оправдаться. Но нет, я не ищу прощения. Его для меня нет и быть не может. Я навсегда останусь тем, из-за кого Эля пропала. И никогда себя за это не прощу. Ты можешь сколько угодно проклинать меня, желать смерти, но поверь, я проклинаю себя намного сильнее. Вы все живете с болью от того, что Эли больше нет рядом. А я живу с болью от того, что ее нет рядом по моей вине.
На этом письмо обрывалось. Ни подписи, ни даты, ни прощальных слов.
Нина поглядела на сову, которая несколько дней назад вызывала сильнейшую злость и отвращение. Самозванка. Подделка. Сейчас же при взгляде на кулон сердце стучало спокойно, лишь слегка сжималось от жалости. Она расправила капроновый шнурок и почти продела в него голову, но в последний момент передумала.
«Как будто петлю на шею натягиваю», – мелькнула неприятная ассоциация. Нина вновь всмотрелась в грустную сову и, поразмыслив, повесила на набалдашник у изголовья кровати.
– Да что со мной не так?! – она в бессильной злобе сжала кулаки и отправилась на кухню готовить ужин.
КукольницаС самого утра капал мелкий затяжной дождь, но он был не в силах отпугнуть детей, которые слетались к кибитке, словно мотыльки к огню. Вот и сегодня, вернувшись из лавки цирюльника, Роза обнаружила троих, жавшихся на ступеньках друг к другу, совсем как цыплята на жердочке.
– Да вы до костей продрогли, – ахнула кукольница и, словно тех же цыплят, загнала детвору в кибитку.
Внутри было темно и зябко. Цыганка распахнула окно, впустила скудный свет, разожгла огонь в печке, подвесила над ним чайник.
– Сейчас буду вас отогревать, – оповестила она насквозь промокшую ребятню. – Мигом снимайте одежду.
Полчаса спустя согревшиеся и напившиеся горячего чая дети с интересом бродили по кибитке, святая святых мамы кукол, куда прежде не был допущен ни один ребенок в городе.
«Расскажу, все от зависти помрут», – думал в тот момент каждый из малолетних гостей.
Оля, рыжеволосая дочка пасечника, едва слышно ступала по скрипучему полу и с обожанием рассматривала сидящих на полках кукол. Многих видела впервые, поэтому подолгу стояла на месте, пытаясь запомнить каждую кукольную деталь: «Позже девчонкам опишу, обзавидуются».
