– Правда бывает очень горькой, Ниночка, – покачала головой старушка. – Страшно жить с такой правдой.
– Страшно жить
Полные плечи старушки поникли, словно под тяжестью невидимого груза. Она задумчиво посмотрела в окно, за которым плакал дождь, и едва слышно заговорила:
– Твоя мама пыталась тебя убить.
Нина, ошарашенная, уставилась на собеседницу.
– Да, Нин. Такова твоя горькая правда. И наша. Мы с твоим отцом решили, что лучше тебе об этом не знать, но ты права: не нам решать, что для тебя лучше, – она поглядела на онемевшую от шока Нину и в очередной раз вздохнула. – Странности за Аней мы впервые заметили, когда она тобой беременная была. Вроде ничего из ряда вон не делала, но стала похожа на… бесноватую, что ли. Эля начала ее бояться, отказывалась один на один оставаться, жаловалась: «Мама с ножами играет, острыми, а я не хочу с ними играть, они пальчики режут». Виктор к доктору обратился, к психованному… Тот посоветовал Аню в минуты обострения запирать, чтобы дочь не пугала. В больницу класть не хотел, в положении она все-таки. Он был уверен, что это на нее гормоны беременности так действуют, что все пройдет, как только она от бремени разрешится. Виктор его совета послушал, на дверь спальни повесил замок. Аня не возражала. Она как будто понимала, что опасна для Эли, поэтому покорно проводила часы взаперти: читала, вышивала, фотографии свои старые подолгу рассматривала. И вот настал долгожданный день – Аня родила. Чудесную здоровую девочку, еще одну сероглазую Измайлову, – няня Агата улыбнулась проблеску приятных воспоминаний. – И, как и предсказывал доктор, сразу пошла на поправку. Все вздохнули с облегчением, гормоны перестали сводить бедняжку с ума. Но то оказалось затишье перед бурей. Через месяц после родов Аня попыталась задушить тебя подушкой. Спасибо господу богу, что в этот момент в комнату вошла Эля и, испугавшись, завопила на весь дом. Мы с Виктором сразу же примчались. Благо ты не пострадала, только испугалась сильно и оттого горько плакала. Виктор схватил жену в охапку и оттащил в спальню, где на двери все еще висел замок. Позвонил врачу и рассказал о случившемся. Тот пообещал приехать, как только освободится. Освободился он через три часа. Когда мы отворили запертую дверь, Ани уже не было в живых. Она наглоталась таблеток, которые пила после родов. Видимо, осознала, что натворила. На похороны Виктор не пошел, он ее так и не простил. Даже смерть не смогла искупить ее вину. Все фотографии Анины сжег, мне лишь парочку удалось припрятать, чтобы вам с Элей отдать, когда подрастете. Все-таки мать она вам, какая бы ни была. А Виктор… Виктор никогда ее и не простит. Двадцать лет прошло, а имя первой жены до сих пор в его глазах воскресает обидой на то, что попыталась отнять у него дочь, – няня Агата взяла притихшую Нину за руку. – Не издевайся над отцом, Нин. Он и так все эти годы живет с тем, что сотворила его любимая женщина. Не смей вынуждать его снова все это переживать.
Нина сомкнула веки, сжала челюсти. Задышала медленно и глубоко. Сейчас было важно взять себя в руки. Хотела правды? Вот она, получай. Считала себя достаточно взрослой и стойкой? Так не раскисай. Сейчас не время. Потом оплачешь свою несправедливую долю. Она распахнула глаза и посмотрела на скрытое камерой лицо на фото.
– А что, если я скажу, что маму свела с ума не болезнь? Что все несчастья нашей семьи связаны между собой? Смерть Эли, сумасшествие мамы, автокатастрофа, которая унесла жизни тети Лиды и дяди Артема, – все это звенья одной цепи. Женщин рода Измайловых намеренно сводят с ума, заставляют убивать и кончать жизнь самоубийством. Папину сестру, папину жену. Только Эле удалось противостоять установке «убей», она предпочла наложить на себя руки, не забрав с собой на тот свет кого-то из близких. Во всем случившемся нет вины этих женщин, они такие же жертвы. Хотя нет, не такие же. Им пришлось намного хуже, потому что она заставляла их убивать тех, кого они любили.
– Кто она, Нин? О ком ты говоришь? – растерялась старушка.
– Брукса, – спокойно ответила она.
– Брукса? – ахнула няня Агата. – Нина, Ниночка, что ты такое говоришь? Ужасы какие…
Нина схватила стакан, поднялась и вылила в раковину остывший чай. Открыла воду и принялась отмывать засохшие на стенках чайные разводы. Она больше не могла сидеть на месте. Хотелось что-то делать, куда-то бежать, с кем-то сражаться.
«Эта тварь перебила всю мою родню, и будь я проклята, если позволю убить еще хоть кого-то», – стучало в голове.
– Нин, – жалобно позвала старушка.
Нина выключила воду, поставила стакан на сушилку и вернулась на свое место. Сказала «а», говори и «б».
