У Женьки собаку украли. Ужас, конечно. Теперь Батырева на улицу совсем не выходит: читает и плачет все время. Сказала, что дали объявление о пропаже, но никто не звонит. Один раз только – но там болонка. Ну не идиоты? Болонку от эрдельтерьера отличить не могут!
Тетя Шура радуется. Говорит, эта овца все подъезды обгадила. Слава богу, что пропала.
– Не пропала, а украли, – поправляла Главную Соседку Катька.
– Какая разница: мир не без добрых людей. А то ведь ужас! Все стены в подъездах расписаны, вонь страшная, дерьмо по углам.
– Это не Рена! – защищала девочка чепрачную овцу.
– Много ты знаешь! – вмешивалась Антонина.
– Я знаю, – отстаивала собачью честь Катька. – Это же не кошка, по подвалам бегать.
– Поговори еще! – грозила пальцем мать и уводила соседку на кухню, тщательно закрывая за собой дверь.
Говорить было не о чем: Катя жалела Женьку, наотрез отказавшуюся гулять по маршруту боевой славы: стадион – косогор – изрытое рытвинами поле. Теперь изредка бродили вокруг Катькиной школы: читали надписи на ее стенах и поражались тому, что жизнь проходит мимо. Один раз с ними гуляла Пашкова, добровольно взявшая на себя обязанности дешифровщика.
– Ворот – это Воротников, – небрежно произносила она фамилию, которая ни о чем не говорила ни Батыревой, ни Самохваловой. Не вызвав ожидаемой реакции, Пашкова поясняла: – Весь дискач на нем.
Катька по-бараньему смотрела на одноклассницу и глупо переспрашивала:
– Что-о-о-о?
– Господи, Самохвалова! – закатывала глаза Пашкова. – Какой ты ребенок. Он в школе дискотеку ведет: у него все записи достать можно. Не бесплатно, конечно, – добавила она со знанием дела.
– Продает, что ли? – поинтересовалась пришлая Батырева.
– Ну… – протянула Пашкова. – Пацаны покупают… А девки (от этого слова Женьку передернуло) это… сама понимаешь…
– Что? – заинтересовалась Батырева.
– Ниче… – скривилась Пашкова и покрутила пальцем у виска.
Шли дальше: на когда-то белых силикатных кирпичах на уровне человеческого роста не было живого места – все было испещрено магическими формулами гормональных химических соединений (+, =, «любовь»), именами любимых, возлюбленных и чьих-то врагов, лозунгами типа: «Офицерье – сила, сараи – чмо», «Скоро лето», «Сонькина – давалка», «Горлач – жирная свинья» и т. д.
Большой процент надписей был адресован учителям школы – их читать было неинтересно, и так все ясно. Иногда навстречу прогуливающимся попадались компании старшеклассников, и тогда Пашкова смачно сплевывала сквозь зубы и выпускала какое-нибудь ругательство. В чем в чем, а в этом Катькина одноклассница разбиралась гораздо лучше, чем в нормах русского литературного языка.
– Приду-у-у-рки, – называла она отличников и с презрением смотрела на Самохвалову.
Катька краснела и брала Батыреву под руку, не решаясь оборвать пламенные речи одноклассницы.
– Я домой! – объявляла Женька, противясь неприятному соседству. – Уроки.
– У Женечки уроки! – саркастически восклицала Пашкова и подхватывала под локоток идиотку Самохвалову.
– У меня тоже, – признавалась та и перебегала на Женькину сторону.
– Ну-ну, соски, – объявляла свой приговор Пашкова и разрешала девочкам удалиться.
Батырева не выдерживала и надменно спрашивала Катькину одноклассницу:
– Слышь, Пашкова, опять на ночь «Три поросенка» будешь читать?
Самохвалова робко хихикала, наблюдая за схваткой титанов, дальновидно пытаясь сохранять нейтралитет.
– Поговори еще! – грозно парировала Пашкова, не зная, что противопоставить ехидной Женьке.
– Напугала! – не по-доброму улыбалась Батырева и прокладывала курс к дому.
– Попей молочка на ночь, дочка! – орала рассвирепевшая Пашкова, а Катька сокрушалась, что нет собаки, которая бы сейчас взяла и загрызла эту дуру.
Отдав должное тайным чаяниям, Самохвалова дергала одноклассницу за рукав и дипломатично прощалась:
– Ладно, Лен, пока.
Пашкова, сменив гнев на милость, хлопала Катьку по плечу и высокомерно благословляла:
– Иди уже, детка.
И Самохвалова неслась к дому с мечтой об одиночестве.
Не тут-то было! На смену Главной Соседке являлась Вновь Главная Подруга с юбилейным рублем в кармане. Вообще-то Катька порадовалась воскрешению тети Евы в опустевшем пантеоне богов семьи Самохваловых. Жизнь приобрела прежний темп и порядок: полуторачасовые телефонные разговоры каждый день, воскресные обеды и хорошее ровное настроение матери. Самое главное, кроме Евы, никто больше не появился. Будем надеяться, и не появится, будь он трижды генерал-майор или профессор.
– Давай не позволим разбить нашу дружбу посторонним людям, – предложила Ева Соломоновна Шенкель главной гостье на своем юбилее.
Праздник, конечно, вышел еще тот. Кому рассказать – со смеху умрешь. За столом – компания Льюиса Кэрролла: мышь Соня, Сумасшедший Шляпник, Мартовский Заяц и Алиса. Алиса – это, конечно, Катька, обряженная матерью в честь Евиного юбилея в идиотское платье с рюшками. На голову – бант. Пришлось терпеть, потому что «значительный момент». Из-за этого дурацкого капронового банта ни одна шапка на голову не лезла – в подъезде прикрепляли.
