«...В ту ночь я впервые подумал, что мамин сибиряк — просто жулик. Как сказала Кутя с самого начала — шарлатан. Нашел дураков, которые только и ждали, во что бы уверовать, которым скучно и тошно без мокошей, волосов, дедушек чуров. А я тоже хорош, тоже развесил уши — а ведь собираюсь в следователи.Интересно узнать, откуда он взялся здесь в Ленинграде, на Гражданской улице, бывшей когда-то Мещанской. Матушка его привела — это понятно. Но где она его подцепила? В Сибирь в командировку он не ездила, значит, сам заявился сюда? А дальше? Пришел прямо с вокзала на экскурсию в Эрмитаж? Я почему-то никогда об этом не расспрашивал, а ни матушка, ни ее сибиряк сами не рассказывали — взялся откуда-то, ну и взялся… Может быть, потому я и не расспрашивал, что инстинктивно боялся, как бы мой родственный интерес не переродился в следовательский? Неприятно же быть сыщиком в собственном доме...»
В тот день Вероника поставила мне два балла за сочинение. Я знал, что так и получится, что она будет «потрясена до глубины души в своих заветных чувствах», но все равно написал как хотел. Во-первых, чтобы напугать Веронику, потому что она очень смешно пугается и вся начинает вибрировать, как вербена на ветру. (Я не представляю толком, что такое вербена — знаю, что какое-то растение, из семейства вербовых, наверное, — но все равно Вероника вибрирует в точности как вербена на ветру!) Но самое главное, чтобы доказать Куте, что я личность, а не «садовый статуй». То есть я верю, что Кутя и раньше не сомневалась, но все равно доказать еще раз. Ну и в-третьих, потому что я на самом деле так думаю, как написал.
— Вы только вслушайтесь, только вдумайтесь внимательно! — Вероника вся вибрировала. — Ярыгин одобряет Дантеса за то, что этот убийца убил Пушкина. Нашего гения!
— Вот и неправда! — громко сказал я. — Я только написал, что Пушкин сам виноват. А вовсе не одобряю.
— Не перебивай, Ярыгин! Как это — неправда? Выходит, я, твоя учительница, говорю неправду? Ты думай, что говоришь! Да еще с места, без разрешения. Надо сначала поднять руку и встать.
Весь наш класс слушал с интересом, оставив всякие посторонние дела: такая перепалка куда занимательнее, чем очередной «образ Онегина» или еще какого-нибудь устаревшего типа.
Вероника заводила сама себя и вибрировала все сильнее — прямо как Египетский мост перед тем, как рухнуть в Фонтанку, — а я больше не перебивал и вообще не слушал, потому что и так все заранее знал наизусть. Вероника мне приказала: «Ты думай!» — вот я и думал.
…Нет, правда, почему Пушкину можно было ухаживать за чужими женами, мужья должны были гордиться, что попадают таким способом в историю литературы, а на его жену наложено табу? Гению дозволено все, а прочие посредственности — брысь под лавку? А я не согласен, я считаю, что человеческие права у всех одинаковые. Гений получил от природы слишком много: им восхищаются при жизни, у него бессмертие после смерти — так, значит, в обыденной жизни он должен подчиняться всем законам и обычаям особенно подчеркнуто, чтобы не унизить обыкновенных людей, которым и так трудно рядом с ним. Вот, например, у нас почему-то признан гением Антон Захаревич, он и сам в себе не сомневается, так что же, если он положит глаз на Кутю, я должен ему уступить, должен почтительно признать, что у него как у гения особенные права, вроде права первой ночи у помещиков? Поэтому полезно, что Захаревич услыхал, что я думаю о правах гениев: а то он иногда суетится около Кути. И еще проблема профессиональная: я после школы пойду на юрфак, буду следователем. Так что же выходит, я должен ради гениев делать исключения из законов? Об этом я и написал в сочинении. Мне тоже жалко, что Пушкин погиб и не сочинил того, чего еще мог бы, но не надо было ревновать так сильно, тем более что он сам был специалист по той же части, что и Дантес, а пожалуй, еще и почище Дантеса.
— …что выйдет из тебя, Ярыгин, если ты уже насквозь пропитан цинизмом?! Надо хранить что-то святое за душой!
«Хранить в душе» — понятно, а «за душой» — это как? Вроде как у нас телефонные счета за репродукцией Шишкина в кухне?
Кутя повернулась ко мне с передней парты и заломила руки как бы в отчаянии: мол, что же из тебя выйдет, Ярыгин, без святого за душой?!
Кутя умеет одним жестом передать целый монолог такой трепетной вербены, как Вероника, — на это у Кути талант. Я и восхищаюсь Кутиными пантомимами, и боюсь, что она возгордится от своего таланта и станет искать в пару какого-нибудь гения вроде Антона Захаревича. Пока она собирается поступать на биофак, но вдруг передумает и пойдет в театральный? Ее-то примут — этого я и боюсь.
— Не вертись, Троицкая, — мельком сказала Вероника и «перешла к следующей теме».
Вот чем хороша школа: никакое занудство в ней не может длиться вечно — всегда пора переходить к следующей теме.
Два балла меня не волновали, потому что были вычислены заранее, зато я снова и снова прокручивал перед глазами, как Кутя поворачивается и заламывает руки — значит, не зря старался, сочинял сочинение.
Вообще-то Троицкую зовут Катей, но ее чуть не с первого класса прозвали Кутей, за то что она рыжая — в точности как был щенок у Витьки Полухина. Только тогда в первых классах Кутя была похожа на маленькую дворняжку, а сейчас спала в точности как шотландская овчарка колли.
— Дурак ты, Ярыга, — сказал Витька Полухин на перемене. — Сиди и думай про себя, а зачем Веронике подставляться? Она тебе до самого аттестата будет помнить, что ты против Пушкина и за Дантеса.
— На кого похож Ярыга? Три-четыре!
Игру «в сравнения» придумал, конечно, Захаревич: вдруг выкрикнет свое «три-четыре» — и нужно мгновенно придумать сравнение. Попробуй-ка отреагировать мгновенно! Обычно получается довольно примитивно.
