В 93 году сёстры оформляли антраги на ПМЖ в Германию. Антраг (заявление) мама должна была подписать сама. И тут я увидел, с каким трудом мама выводила каракули-буквы нашей фамилии, в качестве подписи просто фамилия. Я смотрел на эти мамины мучения с затаённым удивлением: вдруг стало понятно, что мама НЕ УМЕЕТ ПИСАТЬ. Потом я засомневался в своей догадке: а как же она могла списаться с тётей Олей Анкерштейн после войны? (Вообще-то у тёти Оли были и другие родственники в ссылке на Урале, и в самом посёлке Чёрный Яр.) Как писали письма с просьбой разыскать дядю Валентина и тётю Веру? И только когда Женя рассказала, что письма о розыске дяди и тёти писала она, я перестал сомневаться. В стране всеобщей грамотности, каким на самом деле был СССР, увы, остались люди, которых не коснулся ликбез (ликвидация безграмотности). Где-то, в каких-то местах просто не было этого ликбеза, кому-то надо было работать, обеспечивать куском хлеба семью, кому-то надо было растить детей. За те "три зимы в школе" в детстве мама не успела, не смогла научиться писать. Нет, она умела записать цифры, числа. Мерки своим клиенткам она записывала сама и достаточно быстро. Возможно, сверху стояли инициалы (я точно не помню, не обращал внимания, а может, мама помнила клиенток по отрезам ткани), а потом шёл ряд чисел без обозначений: объём груди, талии, бёдер, длина от плеча до талии, длина юбки (или низа платья), длина рукава. Арифметику, сложение, вычитание мама знала. Могла вместе с детьми выучить таблицу умножения (а может, и не знала). Читала мама свободно на русском, украинском и немецком языках, понимала ещё еврейский (но он, правда, близок к немецкому) и польский языки. Интересно, что мама читала как современный немецкий язык, так и на готическом шрифте. Её отец посчитал, что дочери достаточно умения читать ("Об'яву на стовп прочиташ досить"), главное для женщины "дети, кухня, церковь" (немецкое Kinder, KЭche, Kirche). Конечно, осталась обида на отца за такое отношение. Ликбез прошёл мимо мамы, учиться в школу с детьми не пойдёшь, а вечерних школ в сёлах не было. Не получив сама даже начального образования, мама всячески поддерживала стремление детей учиться, у неё была мечта, чтобы все дети закончили школу, все 10 классов. Она гордилась нашими оценками, нашими успехами - это были и её успехи. Она очень гордилась, что трое её детей окончили университет.
Мама никогда не изучала истории в школе, она узнавала её по жизни. Да, её свекор умер (погиб) в войну, а какая это была война, она толком не различала, русско-японская или русско-германская, и в каких годах они были. Мама не по учебникам, не по книгам и кино познавала и коллективизацию, и голодомор, и сталинские лагеря, лихолетья жесточайшей войны, ссылку на Урал. Наш папа, скорее всего, был бы изначально неплохим колхозником, но колесо истории без разбора и без всякого смысла прошлось жестоким оборотом по их с мамой судьбе. Папа ещё легко отделался: они вернулись в хлебный степной край Херсонщина.
Мама не изучала каких-либо основательных наук, но для своих слушательниц она рассказывала свою устную невыдуманную книгу жизни. Всякий автор имеет право на художественный вымысел, может обобщить частные случаи и дать более достоверную картину истории, чем простая хроника событий из жизни отдельных людей. Да, её рассказ об отправке деда Никиты и его сыновей был рассказом для женщин-клиенток. Дед Никита, скорее всего, сгинул в лагерях Гулага. Неизвестна и судьба Вани Самчука. А Фёдор ушёл тогда, избежал повторного ареста. Добрался до Одессы, работал в артели по изготовлению деревянных чемоданов, женился на немке Эрне Шотер. Во время войны связь с ним оборвалась. Скорее всего, никакого спичечного коробка от деда с местом назначения не было. Это могло быть с другими людьми, мама вставила в свой рассказ подслушанную историю. Иногда я слушал маму, и мне не верилось, что такое могло быть. Но в голодовку были гораздо более страшные случаи, чем о них рассказывали очевидцы: невозможно, наверное, словами передать тот ужас, который был. Причём, что голод 30-ых годов, что голод послевоенных лет. Я не понимаю, как можно было пережить, видеть вспыхнувшую огнём женщину, и, при этом не потерять самообладание и рассудок. Поведение немецкого офицера казалось более естественным. Сестра Женя рассказала об этом случае своими словами, рассказ получился другим, с позиции ребёнка. А об эпизоде, как мама "отмечала" победу в компании офицеров красной армии, я слышал в трёх вариантах: мамы, Жени и Лены. Лена запомнила и пересказала мамин рассказ по горячим следам. Когда мама с Женей пришли (добежали) домой, мама тут же рассказала всё бабушке, Лена сидела рядом и слушала.