Вчера весь день Наташка просила хлеба, одну только корочку. Брат Авдейко уговаривал потерпеть, не мучить мамку. Сегодня Наташка замолчала и только тусклыми глазами смотрела на мать.
— Голову больно, — жаловалась девочка.
Засни, Наташунька.
Ложилась девочка, ворочалась.
— Спи, спи…
Неохота.
И девочка вставала. Когда видела — кто-нибудь ел, — голодом загорались глаза, блестели, как острые тонкие гвоздики. Авдейко ходил, тянул руку. Дали много денег, целую кучу денег, а торговка на все эти деньги дала только несколько обрезков хлеба.
— Эти не ходят, бери назад… — вернула она часть бумажек.
Авдейко развёл руками, удивился он, что хлеб так дорог.
— Да-да… Деньги — все мелочь, рубли, пятерки, а фунт стоит 450 рублей.
И дала немного хлебных обрезков. Ели Наташка, Авдейко. Мать не ела. Гладила по волосам ребят, ласкала их.
— Ешьте, ешьте…
Поели — и не наелись. У Наташки только разболелся живот, а Авдейко жевал пустым голодным ртом и ворчал голодным щенком:
— Хочу, хочу…
Мать ушла доставать хлеба. Ребята сидели на Рязанском вокзале.
— Хлеба, корочку одну… — тянула Наташка.
— Пойдем просить, надоела. Клянчишь!
Ходили вдвоем по вокзалу и просили. Наташка из-за Авдейкиного плеча тянула ручонку и неслышно шептала:
— Подайте…
Возвращались на свое место. Матери не было. Не пришла она и поздней ночью, когда всех выгнали с вокзала на площадь, закрыли двери, но не потушили огней. Наташка и Авдейко жались снаружи к дверям, тянулись к пылающим электрическим лампам в вокзале. Не открывалась дверь.
— Пойдем, Наташка, попросимся ночевать.
Ночной мороз пробирал Авдейку в легком картузишке, холодными стрелками покалывал тело через ветошный пиджак. Снег лизал, голые ноги через дырья в разбитых валенках. Наташка куталась в одеяло. Большие мамкины башмаки на ногах замерзли и холодили льдом.
— Мамка придет…
— В вокзал и ее не пустят… завтра найдём мамку.
За голую холодную ручонку вел Авдейко сестренку. Трусцой бежала она, маленьким прыгающим шариком по рытвинам улицы. На темной бесфонарной Рязанской улице прохожие неожиданно появлялись, пугали…
— Дяденька, ночевать бы где? — спросил Авдейко.
— Не знаю я, вы чего — беспризорные?
— Вокзальные мы… Ночевать бы, ей холодно.
— Не знаю.
И прохожий скоро затушевался в темноте, так скоро, будто нарочно спешил…
Освещенные окна дома манили. Толкнулись ребята в ворота, калитка приоткрылась, загремела цепью и разбудила дворника.
— Чего здесь делаете, надоть вам что?
— Спать… Она замерзла.
— Не постоялый здесь, не ночуют.
— Холодно, дяденька!
Распахнул дворник тулуп, ворот откинул и глянул на ребят.
— Да какие маленькие, откуда вы?
— Вокзальные.
— Вот оно… Некуда у меня, — идите в Ермаковку.
— Не знаю, где.
— Назад иди. К вокзалу придешь, под мост налево, там спросишь — прохожие будут… Мать-то где?
— За хлебом ушла.
— И не пришла. Бросила, знать… Неподвижной каменной фигурой стоял дворник, а ребята уходили: две маленькие фигурки маячили в темной ночи. Маленькие черные тени.
— Эй, посторонись!
Извозчик промчался, снежная пыль брызнула от лошадиных копыт.
Часто и настойчиво гремел трамвайный звон с дребезгом.
— Это трамвай, Авдейко? Я ездила с мамой, поедем теперь. Тогда мы ехали далеко далеко, там лес и дома уже маленькие. Нас чаем напоили и накормили, а мне конфет на дорогу дали.
Авдейко помнил это: мамка ездила поступать на службу, не поступила, чаем только напоили.
Гремел трамвай, синие огни стругал с проводов. Загляделись на них ребята.
— Сгорит, пожар?
— Погорит, а не сгорит… Железо не горит.
— Хорошо, стой, погляжу я…
Засмотрелись на убегающий трамвай, как он в глубине Каланчевки сыпал световые брызги, загорался и потухал — не сгорал.
У инвалида, вокзального попрошайки, узнали, где Ермаковка. За длинной очередью оборванцев и нищих, темных и молчаливых людей, пришли к кассе.
— Деньги. По 20 копеек в день золотом… по курсу дня!
Задрожала рука Авдейки, протянутая в кассу.
— Деньги плати… не задерживай… — торопил кассир.
— Нету.
— Скорей там поворачивайся! — закричали задние.
— Не дают, деньги надо.
— Не дают?..
И непонимание отразилось в часто замигавших глазах Наташки.
Вышли в Орликов переулок. Танцевали тонкие острые плечики Наташки, и рука ее в руке Авдейки сжалась в ледяной кулачок.
— Может, мама пришла — сходим?.. — попросила она.
На озябших, несгибающихся ножонках добежали до Рязанского вокзала. Опять бессильные толкались в закрытую дверь. В вокзале немерцающие электрические огни… Не пустили. Парой прыгающих комочков спускались по Рязанской улице дальше, глубже, мимо темных неосвещенных домов, под свет единственного фонаря в Мало-Ольховском переулке.
— Авдейко! — дернулась Наташка, присела… — Ноженьки, не могу!..
Слезы мерзли на ресницах и белой оправой опушили глаза.
— Где мерзнет? Согрею…
— Руки, коленки… пальчики на ногах… уши, нос…
Авдейко взял Наташкины руки и согревал их теплом своего дыханья.
— Ноги сюда, в шапку…
Снял Авдейко свою шапку и одел ее на Наташкины ноги…
— Прижимайся ближе, теплей.
Сам Авдейко израсходовал теплоту и похолодел.
— Теплее теперь, хорошо… Пойдем! - позвала Наташка.
