— Марика! — позвал Маркоз жену.
— Что тебе?
— Ты чем-нибудь занята?
— Да разве я сижу когда-нибудь без дела?! Чешу шерсть. Разве ты не видишь — твои пачичи[12] изорвались?
Отец Маркоз поглядел на свои пачичи; действительно, они были в дырах, но он до сих пор не обращал на это внимания. Поглощенному делами священнику была не до этого.
— Спасибо, Марика. Ты вовремя подумала об этом, — с удовлетворением ответил священник. — Значит, к успению богородицы у меня будут новые пачичи! А где Лерцамиса?
— Пошла по воду.
— Отлично! Знаешь, о чем я хотел тебя попросить? Найди мне эфути[13]. Хочу узнать, когда новолунье, — надо начать прививку черенков к плодовым деревьям.
Спустя некоторое время в дверях показалась небольшого роста старая женщина с приятным лицом. В одной руке она держала клубок шерсти, а в другой — довольно большую книгу в черном переплете. Женщина передала отцу Маркозу книгу, а сама вернулась к прерванной работе.
Священник начал перелистывать эфути.
— Январь, февраль, март, апрель, — произнес он тихо и, отыскав нужное место, принялся высчитывать.
— Благослови, господь, пастыря! — послышался голос, и в комнату вошел крестьянин с короткоствольным ружьем за плечом.
— Теодорик! Что случилось, сынок? У тебя какая-нибудь неприятность? — ласково обратился к нему священник.
Крестьянин подошел к Маркозу и принял благословение.
— Нет, отче! — несколько растерянно ответил Теодорик. — Меня послал князь. Госпожа Родам занемогла и просит вас пожаловать… Хочет причаститься.
— Ох, дорогой! Что это приключилось с княгиней? В прошлое воскресенье она была в церкви и выглядела хорошо…
— Да что прошлое воскресенье!.. Еще сегодня утром княгиня была здорова и вдруг занемогла, что-то с сердцем плохо.
— Князь Георгий дома?
— Нет, отче. Изволил отбыть в Джумати.
— Да-а, — протянул священник и провел рукой по длинной белоснежной бороде. — Хорошо, хорошо, сын мой, идем, сейчас идем! — сказал священник, закрыл книгу и стал собираться в дорогу.
— Привести мула, отец? — спросил Теодорик.
— Нет, сынок. Доберусь и пешком. Завтра воскресенье, и мне надо еще подготовиться к обедне. Пока приведешь и оседлаешь мула, пройдет лишнее время, — неторопливо ответил отец Маркоз, повесил на грудь ковчежец со святыми дарами и зашагал за Теодориком.
На Нигоитской возвышенности, заросшей вечнозеленым лесом, красовалась усадьба князя Георгия Чоришвили. Княжеский двор занимал изрядную площадь. С одной стороны двора, на ровном месте, стоял крытый дранкой просторный дом. В нем проживало семейство князя и там же принимали почетных гостей. Вблизи от этого дома стоял дом поменьше, где ночевали менее знатные гости.
В некотором отдалении были разбросаны дощатые и плетенные из лозы домики, крытые камышом, — кухня, конюшня, пекарня, соколятня и прочее. На другой стороне двора, в низине, прилегавшей к ручью, виднелось около двадцати маленьких хаток. В них ютилась дворовая прислуга.
Солнце уже садилось, когда отец Маркоз, сопровождаемый Теодориком, вошел во двор князя. Священника встретил сын князя — Александр. Он почтительно пригласил прибывшего в дом. Но священник с первого взгляда заметил, что его приход не только не доставил удовольствия молодому князю, но даже огорчил его.
Отец Маркоз посмотрел прямо в глаза княжичу, как бы говоря: «Что поделать, сын мой? Понимаю, что ты не обрадован моим приходом, но я, как видишь, все же пожаловал».
— Что приключилось с княгиней? Я очень огорчен, — обратился священник к Александру, — буду молить бога о ее скорейшем исцелении.
— Благодарю, отец, — вежливо ответил княжеский сын. — Ей что-то нездоровится. Не знаю, повредило ли ей что-нибудь, или она простудилась?..
Неуверенный тон княжеского наследника невольно вызвал в священнике сомнение — ни то, ни другое, видимо, не было настоящей причиной недомогания матери Александра.
— Что могло ей повредить, где она могла простудиться? — с улыбкой спросил Маркоз. — Княгиня ведь не ест холодного гоми, да и кувшины с водой не носит.
Слова священника взорвали княжича. Он побледнел, но, зная, что Маркоз за словом в карман не полезет, сдержался и ответил с усмешкой:
— Эх, отче! Кто таскает кувшины с водой и ест холодное гоми, бывает здоровее того, кто воспитан в роскоши…
— Ты изволил сказать сущую правду, — с удовлетворением заметил священник, — господь справедлив! Единственное утешение бедного и угнетенного человека — здоровье, которое дают труд и умеренная жизнь. Так установлено создателем.
— По правде говоря, отче, моя мать хоть и воспитана в роскоши, но все же весьма трудолюбива. Она хлопочет с утра до вечера и нередко даже вмешивается в дела, которые ее вовсе не касаются.
— Верно, верно, сын мой! Это всем известно! Я, конечно, пошутил. Я ведь княгиню Родам не первый день знаю! Мне довелось бывать у нее, когда тебя еще на свете не было. Ведь я венчал ее!.. Прикажешь идти прямо к княгине?
— Извини, отче. Придется немного подождать. Она только что уснула.