Ваш сын Дауд-паша шлет бесконечные приветствия и пожелание много раз видеться с Вами, мать моя, Мариам! При этом сообщаю, что твои письма, посланные через Арзрум и врученные мне поверенным Зубалашвили, дошли полностью. Я прочел написанное Вами и теперь о дворянстве Вашем пишу письмо господину главноначальствующему и посылаю его с Юсупом.
Когда он будет передавать письмо по назначению, следуйте и Вы за ним. То, что Вы пожелаете — лично доложите главноначальствующему. Сейчас пишу также Андрею Зубалашвили, чтобы он оказал Вам помощь в этом деле. Затем, если можно, не откажите мне в просьбе повидать меня. Приезжай, желаю тебя видеть. Не думай ни о чем другом, сколько хочешь пробудешь здесь, и как только Вы пожелаете, тотчас же я с большими почестями отправлю Вас обратно. Кроме того, много приветов шлю моему брату Шио, а также прошу Ваше милостивое сердце не забыть меня в своих молитвах. Человек появляется на свет и растит виноградную лозу для того, чтобы получить плоды. Вы так и поступили, но плодом не воспользовались. Я прошу у Вашего милостивого материнства, если можешь, не задержись с выездом и молись обо мне, сердечная мать.
Много таких ярких доказательств неугасимой, неистребимой любви мамлюков к родине читатель найдет как в самой повести Уиараго, так и в исторических документах и материалах.
За селением Ушапати, вдоль реки Техури, пролегла меж двух хребтов довольно широкая долина. Она возникла в результате многовековой работы бурной реки, которая с незапамятных времен размывала тянувшиеся по обоим берегам горные склоны, покрытые густым лесом и кустами низкорослого лавра. Река создала эту ровную, как ладонь, долину, обогатила ее почву наносным илом и подготовила для человека прекрасные места под пашни и посевы.
И человек воспользовался щедрыми дарами природы: трудно найти здесь хоть клочок невозделанной земли.
Почти полтора столетия назад здесь колыхалась нива гоми[1].
Июль. По чистому бирюзовому небу спокойно плыло величавое светило, щедро посылая на землю свои живительные лучи. На широком поле повсюду виднелись крестьяне; сняв верхнюю одежду, они в одних рубахах, где в одиночку, где по двое или по трое, работали с мотыгами в руках. Оставленные кое-где для тени шелковицы, ясени и другие ветвистые деревья оживляли местность.
В одной части поля работали трое крестьян: один из них был совершенно седой, у второго уже начала пробиваться борода, а у третьего едва намечался пушок над верхней губой. Это были отец и сыновья.
— Живее мотыжьте, сынки! Эту полосу, даст бог, к обеду закончим, — крикнул старик, — видите, какой погожий выдался денек!.. Да сгинут бесследно все мучители наши и всех добрых христиан, как гибнут вырванные нами с корнем сорняки!
— Не пойму, отец, почему здесь столько сорных трав, — обратился к старику его старший сын Гиго, — ведь в прошлом году мы дважды пропололи этот чертов участок, и корешка от плевел не оставили, а нынче, гляди, они вновь накинулись на поле, словно татарская орда.
— Память у тебя дырявая, — перебил его младший брат Малхаз, — неужели забыл, что в прошлом году мы этот угол почти не тронули. А вон ту полосу, где растет старый ясень, мы дважды хорошо пропололи, и теперь там, пожалуй, только придется разредить густую поросль гоми.