Вышла первой из лаза и пошла на волка. Волк хвост поджал – и к кустам. Оттуда и смотрел, как они мимо идут. Двое в ватниках, на третьей холщовое платье, как мешок.
Снег пошел, рано ему, а снег. К ботинкам липнул.
– Пожрать ничего не взяли, – сказал Чапаев. – Слона бы сейчас съел.
Дорога плохая – бурелом, овраги, заросли. Да еще снег идет и тает.
Погоня настигла их на рассвете, когда уж не было сил брести по черному лесу. Свечка кончилась, огарок сжевали втроем, хороший огарок, дореволюционный.
Погоню волки навели. И Сталин тоже. Так и бежали они впереди, перед охранниками, – волки и вождь.
Когда не было уже мочи бежать, выбежали они, падая и спотыкаясь, оборванные, мокрые, грязные, на обрыв над рекой. Река на помрачительной глубине струилась, отражая в себе рассветное небо.
Волки сходятся полукругом. Полина их с трудом взглядом удерживает, за волками Сталин рукой указывает, сзади охранники из кустов лезут.
– Что ж, – сказал Чапаев, – прощайте, товарищи. Вторая река в моей жизни роковая. Или переплыву, или снова кино про меня снимайте.
Разбежался и сиганул с обрыва. Без крика, без звука.
– Полина, – сказал Петр Гаузе, – я тебя люблю.
– Спасибо, – сказала Полина. А сама все на волков смотрит.
Взялись они за руки. Полковник Бессонов из леса показался.
– Жалко, – сказал Гаузе, – что не удалось нам закрыть этот лагерь. Последний.
– Да, – сказала Полина, которая современной обстановки не знала, – на один меньше бы стало.
И прыгнули они вниз, с непостижимой высоты, к серебряной полосе безымянной лесной речки.
И летели, не отпуская рук.
Упали, но не разбились. На мягкое упали. На шерстяное.
– С приездом, – сказал Чапаев. Тоже живой.
– Это что такое? – спросила Полина.
– Тише, – сообразил Гаузе. – Пускай они думают, что мы разбились.
Сверху голоса галдят, кто-то фонариком светит. Но темно еще, да и луч не достает.
– Капитан Левкой! – Бессонов приказывает. – Спустись вниз с отделением, подбери их на берегу. А если кто еще признаки жизни показывает, добей из милосердия.
Чапаев вниз заглянул, с карниза, на котором лежали. А там глубина, полдороги не пролетели.
Где же мы? Гаузе, руками дорогу ощупывая, вдоль карниза пополз. Вот бы сейчас свечку зажечь.
– Хотите верьте, хотите нет, – сказал Чапаев, – настоящим мясом пахнет.
Перед Гаузе горбик. Спуск вниз. Две загнутые палки…
– Мамонт! – крик шепотом. – Я же мамонта искал. А вот он, мамонт.
Мамонт когда-то здесь в обрыв вмерз, в вечную мерзлоту, а вот теперь, с обвалами да потеплениями, обнажился. Какой-то охотник мимо проезжал, в Академию наук сообщил, Академия Петра Гаузе в командировку послала. Он лодку опрокинул, чуть не погиб, в лагерь попал. Вот какие совпадения бывают. Гаузе мамонта не нашел, а мамонт сам нашелся.
– Не могу я больше, – прошептал Чапаев, – должен я в него вгрызться.
– Может, мясо испорченное, – сказал Гаузе. В самом-то деле ему мамонта жалко стало. Научная реликвия, не для питания.
– Хоть какое, – Чапаев сказал. – Я тридцать лет мяса не видел.
– Это же мамонт, – сказал Гаузе. – Ему тридцать тысяч лет.
Чапаев ножик вытащил, ножик сверкнул. Светало.
– А мы ведь все равно в ловушке, – сказала Полина. – Вниз не спрыгнешь. Наверх не поднимешься.
А Петр Гаузе об этом думать не хочет.
– То, что я тебе наверху сказал, это правда.
Полина сидела, колени подтянув к подбородку, глядела на светлеющий горизонт.
—Знаю, – сказала она. – Я тебя тоже полюбила.
– Эй! – это сверху Бессонов кричит. – Маска, я вас вижу! Поднимайтесь!
– Сам спускайся! – сказал Чапаев.
– Они надо мной! – снизу кричит Левкой.
– Они подо мной! – сверху кричит Бессонов.
– Где веревка? – это Сталин спрашивает.
– Сержант – срочно в лагерь, веревку принеси! – это Бессонов.
Убежал сержант. А до лагеря часа два, а то и больше. Чем дольше, тем лучше. Может, какой-нибудь охотник по реке проплывет. Или рыбный инспектор. Да и веревка у них гнилая…
– Не бойся, мы уйдем, – успокаивает Гаузе Полину. Руку в ладоши забрал, греет. От Чапаева только голова наружу торчит, так глубоко в мамонта ушел. Вдруг охнул старик, выполз наружу, нагнулся вперед и обильно на Левкоя выблевал.
– Молодой человек! – кричит Бессонов сверху. – Вы заблуждаетесь, если полагаете, что добьетесь справедливости. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что в лесу стоит забытый лагерь. Знаете, что они подумают? Подумают, что если стоит, значит это кому-то надо. И не нам соваться. В этом смысл всей нашей истории. Кому-то надо! Вы меня слышите?
– Разберутся, – отвечает Гаузе. Не хочется ему думать об этом. – Разберутся.
– А мне ничего не угрожает, – сказал Бессонов. – Я никого не репрессировал без суда и следствия. Я не садист и не преступник.
– Разберутся, – ответил Гаузе.
– Я строил стратегическую дорогу.
– Без конца и без начала.
– Земля тоже круглая, но никто не считает преступником Господа Бога. Сейчас мы спустим веревочку, поднимайтесь, будем считать инцидент исчерпанным. Я вас на кухню определю. Или в больницу. Дам должность доктора медицинских наук. Решайтесь.
– Нет, спасибо.
